Владислав Олегович Савин 
Рубежи свободы

Морской Волк – 16

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=39149143
«Морской волк: Рубежи свободы: роман / Влад Савин»: АСТ; Ленинград; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-111457-2
Аннотация

«Рубежи свободы» – продолжение цикла «Морской волк», истории с попаданием в 1942 год атомной подлодки «Воронеж». Мир изменился – и Победа пришла на целый год раньше, и позиции СССР в мире гораздо сильнее. И очень похоже, что в этом мире крах мировой системы колониализма наступит не в 1960 году, а раньше. Но борьба за свободу и независимость своего народа – всегда ли прогресс и путь к счастью?

Влад Савин
Рубежи свободы

© Влад Савин, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

Благодарю за помощь: 
Читателей форума Самиздат под никами Библиотекарь, омикрон, Old_Kaa, HeleneS и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги.
Товарища Н.Ш. – он знает за что.
И конечно же Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.
Также благодарю и посвящаю эту книгу своей жене Татьяне и дочери Наталье, которые не только терпимо относятся к моему занятию, но и приняли самое активное участие в создании образов Ани и Лючии.

Из речи И.В. Сталина на ХХ съезде КПСС
(альт-ист) 

Говоря о будущем, мы неизбежно обращаемся к прошлому. Вопрос о путях дальнейшего развития непрерывно связан с оценкой Октября. Но ни одна революция не проходит по заранее составленному плану, не дает в точности таких результатов, какие ожидали ее участники. И если с Октябрем связаны величайшие прогрессивные перемены в истории нашей страны, то нельзя избежать и вопроса о том, в какой мере нарушения социалистической законности, ущемление демократических прав граждан и другие негативные явления стали возможными в условиях нового общественного строя. Наше прошлое неоднозначно – в нем слились победы и неудачи, открытия и ошибки, светлое и трагическое, революционный энтузиазм и жертвы, великие надежды и разочарования. Весь опыт социализма представляет собой достояние человечества, его требуется глубоко изучать и осмысливать. Тогда не только победы, но и потери будут не напрасными.
Некоторые товарищи думают, что у Ленина была завершенная программа строительства социализма в нашей стране. На самом деле, напряженная работа и тяжелая болезнь не позволили Ленину написать научно обоснованную программу, он успел дать лишь первоначальные наметки кооперативного плана, связать идею культурной революции с кооперированием мелкого производителя и с изменением всех условий жизни. Как конкретно это осуществить, в каких организационных и социальных формах, Ленин проработать не успел, указав лишь подходы. И поиск этих форм и методов вылился в жестокую идейную и политическую борьбу, в обстановке внешней угрозы, остатков внутренней контрреволюции и нехватке самого необходимого. Те, кто обвиняют нас в «отказе от ленинских норм», забывают, что сами эти нормы, применительно к данному этапу построения социализма, не существовали. Мы были вынуждены прибегать к административным, даже диктаторским мерам принуждения, по отношению не только к бывшим эксплуататорским классам, но и к народу в целом – как, например, мобилизация в РККА, вместо добровольной народной милиции, или жесткое планирование промышленности и сельского хозяйства, с суровыми карами за невыполнение. Иначе – мы бы погибли. Также оказались неоправданными надежды на «отмирание» государственного аппарата с заменой его на самоуправление отдельных коммун, добровольно договаривающихся между собой в масштабах страны. В этом, и многих других вопросах, мы не могли опираться на Маркса – который предполагал, что пролетарская революция победит одновременно во всех или большинстве самых передовых промышленных стран. Империализм, в отличие от Марксова, домонополистического капитализма, делает наиболее вероятной победу революции сначала в одной стране, не обязательно самой развитой промышленно. Что означает – наличие лагеря социализма во враждебном окружении, обстановка «осажденной крепости» при постоянной угрозе капиталистической агрессии и обострения борьбы с контрреволюцией внутри. Военные говорят, что уставы пишутся кровью. Так и мы – своей кровью, ошибками, перегибами, определяли еще никому не известные законы построения социализма.
И эти законы – не есть что-то навеки застывшее и завершенное, как Катехизис. Подобно тому, как военное искусство постоянно развивается, с изменением общества, его производительных сил, появления новых видов вооружения. Так и социализм – нельзя построить, сначала выписав проект во всех мельчайших деталях, а затем сооружать все в точном соответствии с бумагой. Приходится творить вживую, на живом общественном организме – и при этом совершать ошибки. Но помнить, что каждая наша ошибка – это лишняя кровь, труд, время и затраты.
Так дерзайте, стройте – но анализируйте, как и почему. Ищите лучшие пути, задавайте вопросы. Не бойтесь ошибок – но и не медлите с их исправлением. Социализм – это более прогрессивный строй, чем мир капитала, и значит, никто не может помешать победе социализма, кроме нас самих.

Молотовск (еще не Северодвинск).
5 марта 1953 г.

Место, откуда русские государевы люди впервые вышли в океан. Государевы – так как поморы ходили к Шпицбергену и Новой земле еще во времена Великого Новгорода. А здесь, на берегу Белого моря, в устье Северной Двины, стоял Николо-Корельский монастырь, упомянутый в летописях от 1419 года – и отсюда, при Иване Грозном, было снаряжено русское посольство в Англию (когда не было еще не только Петербурга, но и Архангельска). Это был первый русский морской порт (с причалами, складами и жильем на острове Ягры, где теперь судоремонтный завод «Звездочка»). С возникновением и развитием Архангельска монастырь постепенно приходил в упадок (хотя еще держался – в семнадцатом веке большинство зданий и стены были перестроены в камне, и именно отсюда с обозом в Москву отправился учиться поморский сын Михайло Ломоносов). Но на момент закрытия монастыря Советской властью, в нем оставались то ли шесть, то ли семь иноков. Деревянные постройки были снесены – хотя одна из воротных башен была аккуратно разобрана и перевезена в подмосковный музей в Коломенском. А каменные стояли брошенными, до 1936 года.
В этом году здесь был основан тогда еще не город, а рабочий поселок Судострой, получивший статус города и новое имя лишь через два года. Возникший подобно Петербургу, по «государеву указу», верфью среди болот. В уцелевших монастырских зданиях разместился один из цехов (деревообделочный), а на стапеле с русским размахом был заложен сразу линкор «Советская Белоруссия» (третий в серии «Советский Союз», по проекту один из сильнейших в мире среди своего класса), но с началом Отечественной войны работы были прекращены, до сорок третьего завод занимался исключительно судоремонтом.
Пока не пришла «моржиха».
Атомная подводная лодка «проект 949А». Которой в этом времени не должно быть – однако же она есть. Сейчас у стенки завода стоит – где еще осенью военного 1942 года оборудовали, насколько это было возможно, место для базирования, со всей обеспечивающей инфраструктурой.
Та самая «моржиха», уничтожившая на Севере весь немецкий Арктический флот. А в сорок четвертом совершила поход в Средиземное море и там приняла участие во многих славных делах. Еще было то, что навеки осталось тайной – как уран из бельгийского Конго вместо проекта «Манхеттен» попал к Курчатову, и при каких обстоятельствах утонул линкор «Айова». Но о том здесь никогда не узнают – участники не напишут мемуаров, а в архивных делах, даже высшей степени секретности, о таких операциях не пишут подробно. А всего лишь «задание в интересах СССР, за которое такие-то лица были награждены». Тогда и получил Лазарев Михаил Петрович (полный тезка того, кто Антарктиду открыл) первую Звезду Героя.
В командирской каюте трое. Сам Адмирал, выглядевший моложе своих пятидесяти трех (если в личном деле вписан год рождения 1900-й), подтянутый, черноволосый (ни одного седого волоса). Хозяин каюты, командир «моржихи» (с сорок пятого года, как Адмирал ушел на ТОФ бить японцев), контр-адмирал Золотарев Иван Петрович (очень редко бывает, чтобы адмиралы всего лишь кораблями командовали – в советском ВМФ в войну лишь Москаленко в этом чине был командиром линкора «Октябрьская революция», да сам Лазарев звание получил в сорок третьем, оставаясь командиром атомарины). И третий – инженер-контр-адмирал, невысокий, лысоватый и полноватый, в круглых очках – Сирый Сергей Николаевич, в войну был на «моржихе» командиром БЧ-5, а теперь в связке с Курчатовым работает в советском Атоммаше, Сталинскую премию получил. На столе бутылка водки, сало, хлеб. Но пили мало, больше беседовали.
– Ну, Михаил Петрович, рассказывай, как там в Москве. Просвети провинциалов.
– Серега, не прибедняйся! В одном доме живем, на Ленинградке. Который здесь, наверное, не «генеральским», а «адмиральским» назовут.
– Так по месту прописки бываю лишь наездами, последний раз где-то полгода назад. А так, с севера не вылезаю. Ну, и Настю сдергивать не хочется, она тут привыкла.
– Кстати, как она?
– Да вчера, как в роддом на Пионерскую увезли, пока новостей нет! Выходит, даже такой старик, как я, еще на что-то годится.
– Ну какой ты старик, на пару лет меня старше. Сына как назовешь?
– Владимиром. Ну, а если дочка – Анной. А как твои?
– Владик уже в школе, первый класс закончит. Илюша малой еще. Ну, а Анну Петровну вы здесь уже видели – как она шороху навела на Севмаше. Она ведь у меня большой человек, всевидящее око партии. И если приехала – то будьте уверены, не со мной за компанию, а по приказу Пономаренко.
– Так что там наверху, на московском олимпе? Если не секрет.
– А тут микрофонов нету?
– Обижаешь, командир! Чтоб на моем корабле – и я не знал? Так все же, как Сам? Ты ведь к нему на доклад ездишь?
– Слушай, налей сначала, раз такой разговор. Расскажу.
Налили по стопке. Залпом выпили. Закусили.
– Не так часто я сейчас к Самому езжу, мужики, – сказал Адмирал, – кончилось время, когда мы для него были постоянным источником информации. Поскольку история стрелку уже перевела – и пошла текущая рутинная работа. Я так больше на Кузнецова замыкаюсь, делаю то, чему обучен – чтоб году к шестьдесят второму у СССР был атомный флот.
– А будет ли тут Карибский кризис? – произнес Сирый. – История уже сильно в сторону пошла. Победа на год раньше, в сорок четвертом. У нас и потери меньше, и не пол-Европы наши, а две трети, вместо «встречи на Эльбе» вышло на Рейне. Одна ГДР без всяких ФРГ, и Народная Италия с товарищем Тольятти, и Австрия с Грецией наши, Испания – «дружественный нейтрал», и Турция нейтрал, хотя и враждебный. Просоветский Израиль, просоветский Курдистан, в Сирии и Ираке наши войска стоят. НАТО есть, под именем Атлантического союза, вот только входят в него Англия, Бельгия с Голландией, Дания и пол-Норвегии. И на Дальнем Востоке Корея наша вся, не было там войны, как и Хиросимы с Нагасаки – зато Китай пятидесятого, Сиань и Шанхай. И Мао, сдохший от лучевки. А кто там в Пекине сейчас сидит – Ван Мин, он ведь просоветский вроде? В Индии змеюшник, шесть сторон дерутся вместо двух, в Африке творится черт знает что. Вся карта мира сильно поменялась, в сравнении с нашей историей. Так что кончилось наше послезнание, сейчас туда выходим, где нет уже маяков, зато и рифы, и мели, и минные поля…
– Летом и посмотрим, – ответил Адмирал. – Двадцать шестого июля, если не ошибаюсь, пойдет Фидель на штурм казарм Монкада? Будут ли в его команде ребята от Судоплатова, честно, не знаю – к высокой заграничной политике я сейчас лишь краем, иногда консультации даю, даже не Самому, а Пономаренко.
– Это верно, что Сам его в преемники метит? – спросил Золотарев.
– О том у Анюты надо спросить. Но похоже на то. Так как Сам знает, до чего страну его преемники из «стариков» довели. И похоже, поставил на молодых – Пономаренко, Мазуров, Косыгин. И даже примкнувший к ним Эрих Хоннекер, который в Москве времени проводит едва ли не больше, чем у себя дома. И поляк Берут в их компании тоже. Посвящены ли они в Тайну, не знаю – с этим строго. Сам условие поставил, что решает исключительно он лично. Равно как и полный перечень тех, кто посвящен – возможно, лишь у него в памяти.
– А Лаврентий Палыч? Он ведь тоже знает. И «самый эффективный манагер», раз три министерства в войну тянул на себе.
– Он на своем месте хорош, – ответил Адмирал, – а Первым – дров наломает. Как в нашей истории, хотел национальные армии и максимум самостоятельности республикам – боюсь, что так СССР и до девяносто первого бы не дожил. И там он тоже против Сталина что-то крутил под конец, опасаясь, что и его в расход. Здесь же в норме – как Сам с ним беседовал, не знаю, но судить можно, достигли они полного консенсуса: товарищ Берия вечно Второй, незаменимый и в этом качестве неприкосновенный. И явно дружественен «молодым». Ну, а стариков вроде Кагановича, похоже, будут постепенно оттирать от управления – с почетом, и на пенсию. Если уж Хрущев живой пока, а ведь я уверен был, что его исполнят! А он десять лет уже в Ашхабаде сидит, на радость туркменам. Так что Сталин вовсе не людоед. Не терпит, когда его обманывают, не прощает, когда предают, ну а кто из его доверия вышел, так навсегда. Но и бессмысленной жестокости за ним я тоже не замечаю.
– Так, может, оттого, что Сталин нашей истории и он же здесь, будущее узнавший и свое, и страны, это разные люди получились? – спросил Сирый. – Что бы про Виссарионыча в нашем времени ни говорили, но дураком его никто назвать не смел! Да и не мог бы дурак принять страну с сохой, оставить с атомной бомбой. А значит, обязан был он свою линию скорректировать. Если, вот кажется мне, или я ошибаюсь, свободой повеяло, как у нас в перестройку, ядри ее мать – гайки ослабляют понемногу: можно о том говорить, за что вчера бы за тобой пришли бы?
– Не ошибаешься, – ответил Адмирал. – Вот только… Есть уже такое понимание, на самом верху, что излишне жесткая система нежизнеспособна, что у нас и случилось. Значит, надо послабление дать, чтоб был реальный контроль снизу, творчество масс, живая мысль, а не догмы. А вот как конкретно, это пока не ясно никому. И «как бы чего не вышло»: помнишь, что у нас было в шестидесятые, «оттепелью» назвали? Так что, боюсь, еще весело всем будет жить, если опять начнутся метания, или чистку объявят и вычистят не тех. И все это на фоне нарастающих проблем, внешних и внутренних – бандеровщину и всяких «лесных» задавили, так в нацреспубликах творится черт знает что.
– Так там, считай, советской власти и не было, – сказал Сирый. – Общался я тут с товарищем из Ташкента, русским. Он рассказывал, что в двадцатые на полном серьезе предлагали басмачам: «Ну что ты, курбаши-юзбаши, стреляешь из-за дувала, а к нам иди, вступай в партию, станешь секретарем райкома, большим человеком!» В самом деле так, или врет?
– Было, – кивнул Адмирал, – мне Смоленцев наш рассказывал, как они там в сорок девятом… Началось все с «стране нужен хлопок», ради чего гнали в узбекские поля и старого, и малого, и больного – умри, но собери. С феодальным зверством, как при эмире бухарском – плохо работающих били плетьми: если в тюрьму, кто тогда работать будет, штраф взять нечем, ну а пороть прилюдно – лучший стимул не лениться. Причем наказывали даже не обязательно за невыполнение плана, а если ты хоть сто процентов сдал, но по выработке последним оказался, или среди трех, пяти, десяти последних.
– То же, что у нас, – кивнул Золотарев, – план по хлопку и приписки.
– И это тоже. План как товар: кто перевыполнит, мог часть своего хлопка переписать неудачливому соседу (конечно, не бесплатно). Потому начальство обращалось с колхозниками как с рабами. С силовой поддержкой не только местной милиции, но и банд собственных нукеров-надзирателей, обеспечивающих трудовую дисциплину (и вершащих самые грязные дела). И это сходило с рук в военное время – хлопок любой ценой.
– Может, в войну так и было надо, – произнес Сирый, – если у нас из хлопка порох и все сопутствующее. Когда, цинично говоря, надо было выбирать: или поднапрячься, или Победы не будет.
– Может, и так, – пожал плечами Адмирал. – На свет все выплыло уже после, когда домой стали возвращаться фронтовики, кто никак не хотел быть поротым рабом – тем более видя, что начальство про «труд на благо родины» кричит, а свою родню, своих деток, от каторги освободило, восток же! Ну, и если поначалу хлопковыми рабами были лишь колхозники, а русские, в подавляющем большинстве городские, ИТР и квалифицированные рабочие, этого не знали – то после и их коснулось, и через фронтовое братство, и через смешанные семьи (особенно военного времени – прежде, когда узбечки выходили за русских, то обычно уходили в город, а в войну стало, что и наши женщины из эвакуированных шли замуж за местных, и не только городских). А даже сталинский колхоз не идет ни в какое сравнение с тем средневековьем, что творили местные «баи» на хлопковых полях. И сила была у этих баев – если в городах, особенно таких, как Ташкент и Самарканд, в милиции и прокуратуре обязательно наличествовали и русские, то в деревне – исключительно местные кадры, да еще и нередко связанные с начальством родством.
– И пришлось нашему Юрке Смоленцеву поработать, как Гдлян с Ивановым в иное время, – усмехнулся Золотарев. – Читал в газетах про двести дорогих ковров в сарае секретаря райкома, или десятках закопанных кувшинов с ювелиркой. Там и в самом деле бои шли настоящие – говорят всякое, а вот о том не писали?
– Смоленцев рассказывал, случалось, – ответил Адмирал, – он же не один был, а за три сотни московских товарищей, кому поручили разобраться. При поддержке армейских частей ТуркВО и здоровых сил в местных органах, парт- и госаппарате. Ну а что вы хотите – когда до какого-то бывшего курбаши в секретарском кресле вдруг доходит, что он под вышак пойдет с конфискацией, то есть терять ему абсолютно нечего, а под рукой вооруженная сила? Хорошо, леса там нет, не попартизанишь. Но все равно потери были, и у спецгруппы, и у армейцев – если уж сам Смоленцев, который Гитлера брал, едва головы не лишился. Даже самая крутая подготовка не компенсирует незнания местных условий и обычаев. Когда пересечетесь, он сам вам подробности расскажет, если захочет, конечно. А то знаю я вас, вы своим благоверным расскажете, до Лючии дойдет, она своему муженьку устроит!
– Мы не расскажем, – сказал Золотарев, – вот клятву даю. Интересно же!
– Нет, – ответил Адмирал. – Не обижайтесь, мужики, но Юрке я дал слово.
Выпили. Закусили. Перевели дух.
– Слушай, Петрович, а что это за история с «пузырями»? И секретность вокруг. Я уж, грешен, сначала подумал, что за бессмыслица – у нас тут под плановые лодки стапелей не хватает, а тут еще кто-то додумался «бегемотов» лепить. Дизельная лодка в двадцать тысяч тонн – это что за неповоротливый монстр? И вдруг узнаю (только не спрашивай, как), что твоя была идея?
– Моя, – кивнул Адмирал. – Только замысел был другой. Не боевые лодки. Хотя в случае войны могут танкерами поработать, в море заправляя целый дивизион «двадцать первых». Ты макет помнишь, которым в Петропавловске-Камчатском японцев пугали, то ли есть тут вторая «моржиха», то ли нет? А это должны быть макеты, максимально схожие с оригиналом – чтоб и в море выходить могли, и погружаться на виду у какого-нибудь иностранца.
– Дорого, – сказал Сирый. – Там была просто старая баржа и оболочка аэростата на каркасе, а тут несколько тысяч тонн железа на верфь подать и качественно собрать, чтоб не утопло, это во сколько обойдется казне?
– Так безопасность СССР дороже. Ты вот не думал, что мы стали сдерживающим фактором – как в семидесятые, ракетно-ядерный паритет? И что там, в Вашингтоне, наш фактор обязаны учитывать? Мы – или те, кто будто бы за нами, если у нас с будущим есть связь. Вот и задумано – а если еще несколько «моржих» появятся, что там скажут?
– Все равно дорого, – не согласился Сирый. – Петрович, это, конечно, интересно, но ты понимаешь, что из-за этих «бегемотов» наш флот четыре лишние атомарины не получит? Или три – если по трудоемкости считать. У нас же ресурс не беспредельный – и построечных мест под такие объекты пока лишь два. И заняты оба – из дока готовую лодку вывели, с площадки туда вторую перемещаем, и на ее месте уже готовятся третью собирать, секции к подаче готовы уже. Как второй док будет готов, то и его загрузим по полной программе. Где тут еще две такие туши строить?
– Кузнецов сказал то же, – сухо ответил Адмирал. – Решили пока отложить. С перспективой возможной переделки под реакторы. Если корпус будет как у настоящего «949». Дать флоту больше «щук» сейчас важнее.
– Пока не «щуки», – произнес Сирый, – уже не «киты», но до «щук» все ж не дотягивают. Скорее уж к «ершам» близки.
– Главное, что не «ревущие коровы», – сказал Адмирал. – Уж сколько бились со снижением шумности! И покрытие, и амортизаторы, и винты. И никакой бодяги с нержавейкой в парогенераторах – только титан! Если «киты» на списание пошли в конце восьмидесятых, то эти, я надеюсь, до конца века в строю доживут. Как у нас в две тыщи двенадцатом были последние «щуки» в Седьмой дивизии в Гаджиево.
– Ой, не сглазь, Петрович, – ответил Сирый, – как бы еще какие черти в эксплуатации не полезли. Прыгать через поколение в эволюции – всегда чревато.
– Видяев этим и занимается сейчас, – сказал Адмирал. – Первую лодку гоняет по-полной. Завидую человеку – особенно если повезет ему через Ледовитый до Берингова пролива идти. Если в Китае еще года два-три не завершится. Ну, а мне лишь учебник по тактике для него успеть написать – адмиралы в море редко выходят.
– Ну, Петрович, ты не прибедняйся. Как жизнь повернется, еще неизвестно. Может, ты нас еще в бой поведешь, против американцев – как в сорок пятом против самураев.
– Слушай, нам еще Третьей мировой не хватало!
– А что? Нет, командир, я понимаю, что «миру – мир». Но по мне, «человека с ружьем» этим лозунгом воспитывать – импотенция выходит! В идеале же служивые должны быть так задрючены боевой подготовкой, чтоб мечтали «ну скорее бы врага прибить и домой!». Как на Дальнем Востоке в сорок пятом.
– Это верно, пиндосы никогда нам друзьями не станут. Петрович, а в прошлом году ты и в самом деле собирался на Шпицберген лететь с инспекцией? Когда весь СФ поднимали по тревоге – и реально готовы были американцев топить?
– Мужики, вот честно, не знаю! Мне сказано было лишь: «Товарищ Лазарев, мы имеем серьезные основания считать, что американские палубные истребители получили приказ сбить ваш самолет». И настоятельно рекомендовали отложить инспекцию, пока их эскадра из Норвежского моря не уберется. А какие штирлицы доложили, этого мне никто не сообщил. Но думаю, что «жандарм» Кириллов зря паниковать не стал бы!
– И что янки получили от нас тогда ультиматум: «Если наш самолет будет сбит неизвестной стороной, то и вас атакует неизвестная подлодка, возможно, что с шанхайским подарком», – это тоже было?
– Иван Петрович, ну ты сам подумай. Что мы американцам свое требование как-то передали, вопросов нет. Ну а какими конкретно словами, это кто ж будет оглашать? Главное, подействовало, раз они поспешили уйти.
– Привыкли всех нагибать, сволота заокеанская! «У вас нет демократии – тогда мы летим к вам». А вот те шиш – обломитесь!
– Петрович, больше не наливай, хватит уже!
– Командир, ну еще по одной, на посошок.
– За здравие товарища Сталина! Эх!!!
– А все ж янки – большие сволочи! И сейчас, вот мы тут сидим, а они свои зловещие планы лелеют!

Президенту США —
доклад от аналитической группы

В настоящий момент гипотеза о наличии у СССР межвременной связи остается гипотезой при отсутствии прямых доказательств.
Абсолютно достоверен лишь факт появления с составе ВМФ СССР с лета 1942 года подводной лодки с уникальными боевыми качествами, далеко выходящими за технические возможности, доступные нам. В то же время точные пределы этих возможностей нам неизвестны. Однако само их наличие (движение под водой в течение долгого времени и со скоростью эсминца) однозначно указывает на атомную субмарину. Так как эксперименты с иными источниками энергии (трихлорид фтора, пентаборан) показали невозможность такого результата.
С учетом особенностей советской модели общества (предельная закрытость и возможность концентрации ресурсов на отдельных программах), теоретически допустимо, что открытие факта деления атомного ядра с выделением большого количества энергии было сделано советскими учеными в начале тридцатых годов (то есть задолго до Лизы Майер в декабре 1938 г.) и засекречено. Примерно тогда же началось строительство уникального подводного корабля по единичному проекту (возможно, с германским участием, как минимум в плане поставок механизмов – причем германская сторона могла и не знать об истинном назначении закупаемого Советами оборудования). И в 1942 году подводная лодка вступила в строй.
Высказывания о принадлежности этого корабля к серийным образцам (по причине доведенности конструкции и отсутствия у нее «детских болезней») представляются спорными, так как мы не имеем точных сведений о реальной надежности этой техники. Однако есть непроверенные сведения о происходящих на «моржихе» неоднократных авариях, в том числе и с человеческими жертвами, причем как минимум одна угрожала гибелью корабля. Вполне логичным выглядит замалчивание русских об этих фактах и представление ими своей сверхлодки как идеально работающей боевой машины.
Остальные известные нам факты можно считать лишь косвенными подтверждениями гипотезы. Опережающие знания по наличию на территории СССР полезных ископаемых, научно-техническая информация, удачные кадровые решения – могут быть объяснены тем, что Советский Союз, при всей закрытости, очень динамично развивающаяся страна (о чем можно судить хотя бы по темпам роста их ВВП). И все вышеперечисленное может иметь «местное» объяснение, пока неизвестное нам.
Информация о наличии так называемых «оборотней», равно как и «переселении душ», вполне может оказаться дезинформацией. Поскольку никакими достоверными уточняющими и подтверждающими данными мы не располагаем.
В то же время, если таковой контакт, а тем более постоянная межвременная связь имеет место, это является огромной угрозой для национальной безопасности США.
При предположении об истинности гипотезы крайне важно уточнить следующие обстоятельства:
– имел ли место разовый контакт, или наличествует постоянная связь СССР с иным временем?
– в случае постоянной связи, какие пропускные способности данного канала по массогабаритам? Какова периодичность его работы? Имеется ли привязка по территории?
– политический расклад на той стороне? Мир победившего СССР – или, напротив, проигравшего, и в таком случае отправка «моржихи» является отчаянной попыткой что-то изменить, воспользовавшись временным преимуществом (в отдельной технологии, в географическом месте расположения канала);
– планы той стороны касаемо нас – торговля, завоевание? Соотношение сил в тандеме «СССР здесь – иновременцы», в какой степени Сталин свободен в принятии решений?
– наконец, конкретные факты будущей истории, имеющие большое значение – как, например, будет ли, и когда, Депрессия-2 или Третья мировая война.
Достоверный ответ на эти вопросы может быть получен лишь в непосредственной беседе с кем-то из «пришельцев» (в обстановке, исключающей ложь).

Баренцево море.
5 марта 1953 г.

Корабль пробивался сквозь шторм. Курсом норд-вест – от Мурманска на Шпицберген.
В иной реальности этот северный архипелаг влачил бесцветное (или благое, с точки зрения «зеленых») существование. Будучи по договору демилитаризованной территорией – и не имея никакого экономического значения. Единственное богатство, уголь, – было дорого и далеко вывозить (ну не в Англию же, где своего навалом). К тому же, начиная с пятидесятых годов, энергетика всего мира стала переходить на нефть и газ – а Норвегия, одна из «совладельцев» архипелага, обнаружила запасы нефти у себя под боком, в Северном море; что до СССР, то даже для снабжения северных районов дешевле обходился уголь из Воркуты. В итоге в начале двадцать первого века владение Шпицбергеном было и для РФ и для Норвегии в значительной части делом национального престижа (которое оставить жалко), а также местом полярного туризма и научного интереса – так, советские поселки Грумант и Пирамида были законсервированы, и один лишь Баренцбург обозначал российское присутствие, на шахте даже велась добыча угля, который однако не вывозился, а шел исключительно на собственные нужды (весьма скромные). И даже землю (для теплиц, чтоб обеспечить овощами и зеленью население шахтерских поселков) туда завозили на судах с материка (своей не было – только скалы). Причем занимались этим исключительно советские, а не норвежцы.
В мире, где Победа была в 1944 году, Иосиф Виссарионович Сталин произносил речь на ХХ съезде партии (случившемся не в 1956 году, а в 1953-м) и Советская Армия дошла не до Эльбы, а до Рейна, включив в зону советского влияния всю Германию, а также Австрию, Италию и северные районы Норвегии – Шпицберген был занят советским десантом в январе сорок четвертого и окончательно закреплен за СССР договором от пятидесятого, урегулировавшим так называемый Норвежский кризис, когда последние фашисты, возглавляемые беглым рейхсфюрером Гиммлером, пытались толкнуть норвежский народ на путь возрождения нацизма. С тех пор, если статус Нарвика и Буде еще вызывал иногда антисоветские сборища в Осло, статьи в западных газетах и даже упоминания с трибуны ООН, – то со Шпицбергеном, который до 1920 года был ничейной территорией, сомнений не возникало. Как сказал Черчиль, «пытаться отобрать землю, на которую ступила лапа русского медведя, выйдет себе дороже».
Но еще до закрепления договором статуса Шпицбергена Советский Союз, не сомневаясь в своем праве на «русскую землю Грумант», начал здесь масштабное строительство, поскольку этот архипелаг в военном отношении мог считаться ключом к Северной Атлантике. Поселки превращались в полноценные города – подобно тому, как в те же годы (или даже раньше) строились Тикси, Певек, Дудинка вдоль трассы Севморпути. В скалах вырубались укрытия для подлодок, а также штольни для складов (уникальный климат Шпицбергена, где почти нет микроорганизмов, так что продовольствие можно хранить в стерильных условиях), помещения под штабы и узлы связи, способные выдержать даже атомный удар. Строители шутили: «У нас тут самое северное в мире метро», – объем работ был колоссальный, прокладывались и железные дороги, причем частично под землей. Вместо прежнего плохо оборудованного порта (по военной терминологии, «укрытой якорной стоянки») ударными темпами сооружалась полноценная военно-морская база, способная обеспечить боевую работу целого флота – с судоремонтными мощностями, береговой обороной, системой ПВО. Расширялись аэродромы (и строились новые), готовые принять любые самолеты, вплоть до тяжелых бомбардировщиков и транспортов. В иной реальности флот осваивал наше побережье (поинтересуйтесь историей таких мест, как Гаджиево и Видяево), ну а здесь, по итогам Победы, нашими были три северные норвежские провинции (Тромсе, Нурланн, Финнмарк), остров Медвежий и Шпицберген – территории, имеющие архиважное значение в случае войны с американским империализмом. Которая казалась весьма вероятной, особенно после того же пятидесятого года, когда до бросания атомных бомб дошло! Пока в Китае, где до сих пор сражаются «наши», красные китайцы с американской марионеткой Чан Кайши – но никто на флоте не сомневался в агрессивной сущности Вашингтона: и хотели бы бросить Бомбу на Москву, да только руки коротки!
Сейчас, в году 1953-м (альтернативной исторической реальности), население советского Шпицбергена насчитывает почти пятьдесят тысяч человек. В большинстве военные – но также и гражданские строители, шахтеры, рыбаки, научная полярная экспедиция. Причем часть, и немалую, составляют немцы – по договору, Советский Союз предоставлял Фольксмарине ГДР (до того фактически лишенному выхода в океан) право базирования здесь, в обмен на немецкое участие в строительстве. И стояли у причалов лодки «тип XXI-бис» под советскими флагами, рядом с такими же субмаринами под флагом дойче камрадов, и была на берегу «дружба-фройншафт», несмотря на то что очень многие советские офицеры и сверхсрочники прошли войну, и немцы тоже – но ведь после Победы, как всем было известно, ярых нацистов, как и запятнавших себя преступлениями, со службы выкинули, так что те, кто остался, заслуживали доверия. Да и не так велик был счет у советского народа именно к подводникам Германии, ну а теперь, если что, вместе в бой пойдем против общего врага. Как капитан цур зее (по-нашему кап-1) Байрфилд, кто еще в сорок пятом успел в нашей войне с японцами поучаствовать и орден от нас получил – а теперь командовал дивизионом лодок, что приходил в прошлом году. Камрады своих, на Шпицбергене базирующихся, периодически меняют – это нашим тут служить, пока Сталин и Генштаб по-иному не велят. Впрочем, не всем же загорать на солнечной Средиземке, в Таранто или Хайфе. Зато Краснознаменный Северный флот – среди всех четырех советских флотов самый боевой.
База подлодок (порт и быстро растущий поселок при нем, в сорок девятом получивший статус города) сначала называлась Порт-Грумант. Но неудобно было, чтоб не путать с Грумантом угольным – и откуда-то, сначала в разговорах, а затем и в бумагах, закрепилось «порт Лазарев», а затем и просто – Лазарев. Так как каждому первогодку на СФ было известно имя самого результативного подводника всех времен, командира легендарной североморской «моржихи», трижды Героя Советского Союза, адмирала Победы (не одним же армейцам маршалов Победы иметь), а теперь заместителя самого Кузнецова, главкома ВМФ и военно-морского министра. Главком, он и есть самый главный – ну а конкретно Лазарев, это высший авторитет для всех советских подводников, знак «белой акулы» (учеников его Школы) у командиров лодок не меньше ордена почитается, под его руководством новые «моржихи» строятся на Севмаше (но это большой секрет). Как это нельзя по имени еще живущих – а как же тогда Сталинград, Ворошиловград? Или считайте тогда официально, что в честь другого Лазарева, кто Антарктиду открыл (и тоже, значит, был полярником) – ну а мы-то сами знаем, в честь кого!
И корабль, что шел сейчас к Шпицбергену, вразрез волне, тоже был примечательным. И здесь первым советским (и первым в мире, так как американцы свой «Наутилус» еще не построили) атомным кораблем был ледокол, как и в иной истории носивший имя «Ленин» – так как отрабатывать инженерные решения атомной энергоустановки, лечить «детские болезни», намного легче, дешевле и безопаснее на надводном судне, а не на подлодке. Хотя и была та установка копией местного изготовления, той, что стояла на атомном подводном крейсере «проект 949» – что, кстати, позволило, зная массогабариты, формировать на стапеле корпус еще до того, как машины будут окончательно спроектированы, изготовлены и испытаны на берегу. Заложен был ледокол на Балтийском заводе (как и в той истории) в сорок восьмом, спущен в пятидесятом, поднял флаг в пятьдесят первом. Выдержали сроки, как у того «Ленина» (с августа 1956-го по сентябрь 1959-го). По мировым меркам, не так уж быстро: у американцев линкоры «Айова» и «Нью-Джерси» строились по два с полтиной года, а один из авианосцев типа «Эссекс» поставил рекорд – четырнадцать месяцев от закладки до подъема флага. И в СССР, как в той версии истории, так и в этой, до 1953 года были построены крупные серии эсминцев и подлодок и больше десяти крейсеров. Такой рывок дал сборочно-сварочный метод: когда в цеху, едва ли не на конвейере, делают крупные детали-секции, из которых на стапеле собирают корпус, как из конструктора. А немцы еще в войну додумались так варить из блоков подлодки, как автомобили.
Кооперация с ГДР привела к тому, что второй и третий атомные корабли также не несли военный флаг. Германские верфи справлялись с работой столь успешно, что лодок проекта «XXI-бис» в ВМФ СССР было больше, чем «родных» 613-го проекта (а ведь камрады еще и Фольксмарине обеспечивали). Еще они достраивали для нас первую пару авианосцев, «Чкалов» и «Леваневский», выполнили капитальный ремонт (с модернизацией) «Диксона» (наш трофей, бывший «Шеер») и «Таллина» (а это «Лютцов», купленный нами еще в сороковом). Немцы традиционно отличались высоким качеством постройки, и сначала лишь выполняли советский заказ на некоторое электромеханическое оборудование – но когда в сорок девятом в Москву и Ленинград приезжала делегация германских промышленников и им был показан проект «Ленина», то товарищи капиталисты проявили к нему живой интерес. Однако строительство еще одного атомного ледокола пока не планировалось – тогда Базилевский (главный конструктор Балтийского завода) предложил такое (вместо «судна ледового плавания», по первоначальному замыслу должному идти в дополнение к ледоколу), что все были удивлены, этого не только в СССР, в Европе не строили еще никогда!
В ВМС США в войну уже были десантные корабли-доки, тип «Эшленд» (назначение ясно из названия), полное водоизмещение в девять тысяч тонн, брали в док-камеру три танкодесантных катера или до четырнадцати пехотно-десантных. Построено их было свыше двадцати единиц – из этого числа пять единиц по ленд-лизу достались англичанам и три – СССР. Что позволило советским конструкторам создать новый класс судов – лихтеровоз (в иной истории появившийся в конце шестидесятых и оказавшийся в тени контейнерных судов). Поскольку, где большой грузооборот (а без него и изощряться не надо), там всегда есть и развитая сеть железных и автодорог, и даже если разгружать в порту вроде Антверпена, где дальше судоходная река течет по обжитому и промышленно развитому району – контейнеры вообще можно доставить прямо до двери получателя. Но в советской Арктике все порты вдоль Севморпути – Амдерма, Диксон, Тикси, Певек – стоят как раз в устьях рек, и нет иных дорог рядом, и навигация коротка, так что задержка с разгрузкой критична, и получателем может быть какая-нибудь метеостанция или гарнизон на острове в архипелаге Новая Земля или Северная Земля, где нельзя принять большое судно, но наличествует хоть какой-то причал. Так что работать в режиме «прошел в одну сторону, сбросив груз у каждого пункта, затем вернулся, собрав лихтеры назад» – оказывалось быстро и эффективно!
В СССР в иной истории был построен «Севморпуть» в 1988 году. И должен быть заложен второй – но после проклятого девяносто первого года заказ был отменен, а первенец несколько лет работал на трассе Мурманск – Дудинка, затем его хотели вывести из эксплуатации, «за отсутствием работы». Шестьдесят восемь тысяч тонн, при мощности почти в сорок тысяч лошадей – для СССР 1950 года это было слишком, в проект было заложено двадцать одна тысяча тонн при одном реакторе. «Ну что, геноссе, беретесь?»
Работать немцы умели! Корпуса собрали в рекордный срок – два судна, «Карл Маркс» и «Фридрих Энгельс», были готовы также к лету пятьдесят первого, реакторы наши, все остальное сделано в ГДР. Обошлись нам оба «вождя-основателя» каждый в цену как полтора крейсера «68-бис» («Ленин» – чуть больше двойной цены крейсера). Учитывая, что этих крейсеров для советского ВМФ за те же годы построили тринадцать, нельзя сказать, что атомная программа ввергла советскую казну в чрезмерные расходы. Не ледоколы – но корабли ледового плавания, с мощными машинами, ледовым поясом и ледокольным форштевнем. Самостоятельно могут идти через лед толщиной до одного метра, а с ледоколом – сквозь любой, хоть многолетний арктический. Перевозки народнохозяйственных грузов от Мурманска на Дальний Восток и обратно пока еще были эпизодическими – но шел регулярный и увеличивающийся грузопоток из Норильского промышленного района, по Енисею и западному сектору Севморпути. Большие средства вкладывались в развитие северных портов, в гидрографическое обеспечение. Работали научные экспедиции на побережье и островах. Строились военные объекты – радиолокационные станции, аэродромы. Велись геологоразведочные работы – информация об огромных нефтегазовых богатствах Тюмени, Ямала, арктического шельфа вызвала интерес в Москве на самом верху, и пусть пока добыча обойдется дорого и хватает для нужд СССР нефти Баку, Поволжья и Маньчжурии – но рост потребности в ней был уже заложен Госпланом в следующие пятилетки. И появление в Советской Арктике сверхмощного ледокола, а также грузовых судов нового типа означало улучшение транспортного обеспечения в разы, если не на порядок.
А еще оказалось, что эта транспортная система очень подходит для снабжения таких мест, как Шпицберген (а также Северная Земля или Земля Франца-Иосифа), которые представляют собой архипелаги не такой уж малой протяженности, где получатели груза могут находиться в различных местах, далеких от порта (обычно единственного), где разгружаются большие транспорты, да еще и пролив или горы на пути. Лихтеровоз же мог сбросить груз у каждого острова, или же лихтеры из основного места разгрузки могли быть легко отбуксированы куда требуется. Так что «Карл Маркс», идущий сейчас к Шпицбергену, вез самое различное снабжение, прежде всего для военно-морской базы. А также тяжелую строительную и горнопроходческую технику с запчастями и расходниками. Железнодорожные рельсы с бетонными шпалами. Станки для судоремонтных и авиаремонтных мастерских (пока еще не заводов). Броневые ворота для укрытой в скале базы подлодок. Тысячу тонн муки и круп (а вот с этим на Шпицбергене была полная пауза). И землю, украинский чернозем в мешках, для новых теплиц.
В этой реальности СССР владел морями – по крайней мере, вблизи своих берегов. И уступать это право не собирался никому.

Иосиф Виссарионович Сталин.
5 марта 1953 г.

Есть у революции начало – нет у революции конца.
Страшно было узнать дату своей смерти? Для простого обывателя, да. А коммунист должен думать, что останется после него. И не «койка с солдатским одеялом», которая тоже казенное имущество, а – положение в стране.
И не так все страшно. Если там мы победили 9 мая 1945-го, а тут на год раньше – то ничего не предопределено. Ученые сходятся во мнении, что это не прошлое того мира, а параллельная ветвь, возникшая в результате попадания к нам товарища Лазарева с его кораблем. Ведь не было там кризиса пятидесятого, ни Сиани, ни Шанхая – а тут не было ни Корейской войны, ни двух инсультов у меня, в сорок пятом и сорок девятом. Однако остается открытым вопрос: там меня действительно отравили? Или все же третий инсульт, при работе мозга на износ?
Кто предупрежден – тот вооружен. Перед пятым марта Власик бешеную деятельность развернул – там я его прогнал по дурости, да, зарвался он, так здесь внушения ему хватило, разговора по душам, чтобы он все осознал! Зато я уверен – пока он на посту, ни один враг ко мне не подберется, и уж точно я сутки без сознания валяться не буду до того, как меня найдут! Было, в баньку зашел попариться, засиделся чуть, и уже охрана несется, а вдруг мне плохо стало?
Нет, в Тайну его посвящать было излишне. Просто сообщить, что прошла информация, враги (и внутренние, и внешние) отчего-то считают, что в этот день или около него меня не станет. Возможно, и по естественной причине, проанализировали состояние моего здоровья, но этим те кто надо занимаются – «а ты, Николай Сидорович, на своем фронте бди!» Он и начал!
Охрана, конечно, и раньше была на уровне. К тому, что меня могут как Кеннеди, с полной серьезностью отнеслись еще с сорок второго, как от потомков информацию получили. Тем более что в этом времени тактика хорошо знакома – там ею впервые того президента исполнили, а здесь во Франции уже вовсю отстреливают правые левых, левые правых, как в романе «День Шакала» (хорошая книга, полезно будет перевести и издать, в измененной версии). Но ни возле моей резиденции, ни в любом другом месте моего пребывания никак не может снайпер сесть, даже если камикадзе. И нет никаких «врачей-вредителей» – уж над тем, какие лекарства мне дают, равно как и что на стол подается, контроль абсолютный. Хотя и тут – накануне пятого марта никаких новых блюд. И даже вероятность естественной моей смерти уменьшили, насколько возможно.
Есть у революции начало – нет у революции конца. При инсульте первый признак – это нарушение речи и координации движений. Когда еще можно успеть дальнейшее развитие перехватить медикаментозно. Делать гимнастические упражнения уже излишне в моем возрасте – а вот условную фразу произносить, раз в час, или только покажется, как самочувствие подводит, это реально. И врачи со всем необходимым рядом, в тридцатисекундной доступности – люди проверенные, не «вредители», их биографии, убеждения, связи, даже психологические портреты только что ренгеном не просветили. Так что есть надежда, что даже если эластичность истории, влияние параллельных времен друг на друга имеет место – то не дадут мне умереть, откачают.
А так хочется прожить еще лет десяток – до восьмидесяти четырех, для кавказца не возраст. Не для себя, для страны прошу – Господи, если ты есть! А если нету – то тем более доживу. Теперь, когда знаю.  То, что там не понял. Правило, что движущая сила истории – это противоречие между развитием производственных сил и производственных отношений, отнюдь не умерло при социализме! Социалистические производственные отношения вовсе не есть то прекрасное мгновение, которое остановись! Именно непонимание этого факта, более того, нежелание даже видеть проблему в конечном счете привело к краху СССР.
У нас здесь – с точки зрения производительных сил – все хорошо (вот интересно, отчего все «попаданцы» из их фантастики обращают внимание только и исключительно на это?). Повлияли и меньшие потери в войну, и знание перспектив (как основные технические направления, так и персоналии, кто над ними работал, кого следовало поддержать), и более грамотная политика по интеграции в единое целое экономик СССР и соцлагеря, и прямые технические заимствования, и большие трофеи (в том числе технологии), и у заклятых друзей удалось закупить, и по ленд-лизу получить чуть побольше. Нефтехимия (а то всю войну высокооктановый бензин с ленд-лиза шел), получение пластмасс и синтетических волокон (тросы, амортизаторы, ткань для парашютов, да и одежда и обувь). Металлургия – широкое внедрение кислородно-конвертерного метода, который в будущем очень сильно потеснит традиционный мартеновский. Электротехника – вроде охлаждаемых роторов и быстросрабатывающих реле. Электроника – полупроводники, в ближайшей перспективе и интегральные схемы на единой плате, – хотя и лампы новой схемы, как «стержневые», оказались очень к месту. Дизеля с турбонаддувом, и газовые турбины – последние, даже не только и не столько на транспорте. Если КПД обычной электростанции на мазуте тридцать – сорок процентов (котлы и паровые турбогенераторы), то у газотурбинной, с теплоутилизационным контуром – за шестьдесят, и это при том, что агрегат ГТД гораздо компактнее парового, на железнодорожную платформу влезает. А мы ведь не настолько богаты, чтобы тратиться на устаревшие технологии! На железных дорогах идет активное вытеснение паровой тяги тепловозами вкупе с электрификацией пока что основных магистралей – интересно, а газотурбинные локомотивы здесь окажутся ко двору, или, как и там, не успеют, уступят мощным электровозам? А внедрение в практику контейнерных перевозок позволило резко увеличить грузооборот и сократить издержки – причем впереди всех оказались даже не моряки и не железнодорожники, а речники. Ну, и военным понравилась сама идея контейнера, он же кунг, – вагончик самого разного назначения, легко транспортируемый и устанавливаемый на простейший фундамент, а то и просто на землю.
Еще из нового, отсутствующего в иной истории, – восстановление интереса к дирижаблям. Эти, казалось бы, безнадежно устаревшие летательные аппараты по предварительным расчетам будут очень полезны для доставки тяжелых грузов в труднодоступные районы (вертолеты уже летают, но их предел пока что пара тонн нагрузки, а взлетно-посадочную полосу для тяжелого транспортного самолета построить где-нибудь в Якутии – это адски затратное дело), а также как летающие радары ПВО. Особенно если наполнять их не водородом, а гелием. У военных (тех, кто был допущен к информации «Рассвета») тут же появилась мысль еще и о летающих батареях противосамолетных и противокорабельных ракет дальнего действия (когда таковые появятся) – летает над нашей территорией, чтоб вражескую ПВО не смущать, далеко видит и так же далеко стреляет. Пока построено десяток «блинов» (именно эту форму, чечевицу, а не сигару, сочли более подходящей для такой работы и службы), ожидается анализ и обобщение результата.
И суда на подводных крыльях. И на воздушной подушке, в чем мы пока что впереди планеты всей (в войну еще успешно использовались левковские катера). И фамилия Алексеев (главный конструктор водолетающих судов) тоже в особом списке. «Кометы» уже в серии с прошлого года, ходят и по Волге, и на Черном море. Есть и КВП «Ирбис», сначала делавшийся для морской пехоты, но оказавшийся очень полезным и на северах, для доставки грузов по бездорожью.
Компьютеры. МЭСМ был все же больше экспериментальной машиной. Первой серийной была «Стрела». Причем наряду с лампами уже использовались транзисторы. Товарищам Лебедеву, Рамееву, Бруку были созданы все условия – что ж, товарищи оправдали возложенные надежды и затраченный ресурс, надо будет наградить! А еще Овселян, который станет главным конструктором ЭВМ очень удачной серии «Наири» (первой целиком на полупроводниках). Сейчас этот товарищ, совсем еще молодой (1933 года рождения), попавший в СССР после долгих мытарств (в Ливане родился, а Ближний Восток этой истории, где по нему потопталась сначала немецкая армия вторжения под командой камрада Роммеля, затем турки, англичане, а под конец победоносная Советская Армия, очень не похож на тыловое захолустье, каким был там), учится на физфаке Ереванского университета – задумывается ли он, чья рука заботливо убирает все препоны с его жизненного пути? Ты только учись, товарищ Овселян Грачья Есаевич, твори! А мы уж позаботимся, чтоб не пришлось тебе под конец жизни эмигрировать и прозябать за границей, поставив крест на науке. И всем разработчикам вычислительной техники поставлена твердая задача – обеспечить совместимость между собой, соответствовать единому стандарту. Идем, пока что опережая Запад – интересно, станет ли здесь русский языком программирования?
Ну и конечно, ракеты и атом. Наибольшие результаты были достигнуты именно там, где трудились три главных управления, замыкавшиеся непосредственно на Государственный комитет обороны (в войну) и на ЦК партии (когда ГКО упразднили). Атомное, ракетно-реактивное, электроника. Не было в этой истории «Фау-2», падающих на Лондон, а оттого эффективность ракетного оружия осталась сугубо теоретической. В итоге пока что СССР – это единственная страна, имеющая на вооружении баллистические ракеты с ядерными боеголовками (уже в войсках – пока что шесть бригад двухдивизионого состава, в каждой по восемь мобильных пусковых и сложное обеспечивающее хозяйство, включая полк ПВО и батальон противодиверсионной обороны). Ракеты, конструктивно близкие к Р-5 иной истории (там  принята на вооружение пятью годами позже), с пока еще моноблочной боеголовкой и дальностью 1200 км (потому и приходится выдвигать их на территорию ГДР). Залегендированные под ПВО дальней зоны (а как еще спрятать от чужих глаз столь крупногабаритные объекты, двадцать метров в длину?) – немецкие товарищи тоже постарались, обеспечив строительство района базирования с подъездными путями и железобетонными бункерами, похожими на те, в которых в войну субмарины стояли. Из-за малой дальности пришлось делать ракеты мобильными, а из-за массогабаритов – железнодорожными, есть и колесный вариант, но только для автострады, не для грунтовых дорог. Считается, что в угрожаемый период ракетные поезда выдвинутся из депо в заранее подготовленные районы старта и возьмут на прицел объекты в Англии, Франции и Дании – прежде всего порты, военно-морские базы и авиабазы ВВС США. А на территории СССР проходят формирование и курс боевой подготовки еще четыре бригады. У англо-американцев, сделавших ставку на бомбардировщики, пока что ничего подобного нет!
Зенитные ракеты. Система «Беркут», она же С-25, вошла в строй в прошлом, 1952 году. При ее создании использовался и трофейный немецкий задел («вассерфаль» и тому подобное), а также кооперация с ГДР. Не только в изготовлении некоторых узлов (все ж точная механика у немцев пока лучше нашей), но и в конструкторской работе, у нас товарищи Берия-младший, Куксенко, Расплетин, от ГДР Меллер и Хох с фирмы «Аскания». И стоят уже первые в мире ЗРК на защите Москвы, Ленинграда и Берлина, и полным ходом идут работы по мобильному варианту, который в ином времени станет знаменитой С-75 – задача поставлена уже осенью предъявить на государственные испытания, и сразу в массовое производство и на вооружение. Причем параллельно с сухопутной версией разрабатывается и морская (товарищ Лазарев настоял).
Водородную бомбу СССР испытал в пятьдесят первом. Американцы – пока только собираются. Полным ходом идут работы по атомному флоту – за тремя атомными «вождями», уже в пятьдесят втором сошли со стапелей первые две атомарины, и дальше будет так – по две в год, а в дальнейшем и по четыре. В Молотовске работает реактор на берегу – по сути, первая атомная электростанция, дает ток на народнохозяйственные объекты. Там, в мире «Рассвета», США до семидесятых имели над нами превосходство. Здесь – по числу атомных зарядов у нас уже равенство, а по суммарной мощности перевес у нас. Но ничего не сделать с географией – нам до американской территории достать куда сложней, чем им до нашей. А Европу мы могли на гусеницы танков намотать и в той реальности, начни капитализм Третью мировую! Впрочем, здесь тем более, наш исходный рубеж за Рейном, по границе с Францией. И Испания пока что не в НАТО (хотя давят на короля и каудильо заокеанские эмиссары, и пряником-кредитами совращают, и едва ли не оккупацией за неуступчивость грозят). И Турция тоже нейтрал (хотя, безусловно, враждебный) – но отлично понимает, что появление на ее территории чужих войск и военных баз СССР однозначно воспримет как «казус белли».
Авиация – тоже пока все хорошо. В развитии и потенциале. На реактивные истребители перевооружены уже все строевые полки, поршневые Як-9, Ла-11 и Та-152 лишь в учебках, ДОСААФ и на северном рубеже остались, все же привередливы реактивные к качеству аэродромов. Причем МиГ-15 уже меняются на МиГ-17П, и готовится к принятию на вооружение МиГ-19 (а вот с ним намучились – целая серия катастроф при доводке, как следствие ускоренного прогресса). И так же, как там, «миги» идут в ВВС, а истребители Сухого – в ПВО, хотя и там «мигарей» хватает. Фронтовая бомбардировочная авиация вся перешла на Ил-28 (хотя «фронтовая» – это вопрос: в Европе «илы» все задачи «стратегов» решают успешно). Но остались многочисленные штурмовые полки (расходное «пушмясо» будущей войны, но под прикрытием реактивных вполне еще могут работать), хотя в авиации уже появилось выражение «военный летчик четвертого класса», которым пилоты реактивных между собой называют штурмовиков. Есть уже и дальние реактивные – Ту-16 выпускается с пятьдесят второго, причем в этот раз моряки перетянули одеяло на себя, большая часть идет в авиацию ВМФ, окончательно вытесняя оттуда вконец устаревшие и небоеспособные «дорнье» (которые еще оставались там наряду с Ил-28Т). К концу этого года ожидается, что и Ту-95 наконец завершит испытания. И для них уже готово оружие – противокорабельные крылатые ракеты, хотя систему наведения все еще доводят.
С гражданской авиацией хуже. На внутрисоюзных линиях с пассажиропотоком вполне справляются Ил-14 (удачный был самолет там, сделали и тут), а также оставшиеся многочисленные пока еще Ли-2, а в Сибири и на Дальнем Востоке и «Юнкерс-52» встретить можно (неубиваемый, прочный самолет, выдерживающий самое грубое обращение и посадки). Для местных перевозок отлично летает Ан-2, ну а в ДОСААФ и у многих мелких авиапредприятий и По-2, особенно с кабиной-«лимузином». А из больших, четырехмоторных – пока самыми распространенными в «Аэрофлоте» остаются «Юнкерс-290», итальянские «бреда» и даже оставшиеся с войны «йорки». Хотя летает уже Ил-18 (сразу проектируемый под турбовинтовые), вот-вот должен в серию. И Ту-104 почти уже готов, временной мерой. А на чертежах рождается нечто, не имеющее аналогов в той истории – совместный проект (СССР, ГДР, Италия) и такое же будущее производство, предтеча «евролайнера», отдаленно похожий на «Боинг-707» – но с широким фюзеляжем, причем предполагается, что четыре движка на пилонах будут двухконтурные, экономичные. Это при том, что у англичан лишь в прошлом году «Комета» полетела (пока еще не разбилось ни одной, но мы-то знаем). А в США все еще летают поршневые «констеллейшены» и ДС-6.
И вертолеты – как же без них? Ми-4 делают большой серией, причем лицензию передали и ГДР, и в Италию. Используют и как местный транспорт где-то в Сибири, и «рабочей лошадкой» в войсках. Хотя есть мнение, что нужна (для переднего края) и машина поменьше, вроде американского «ирокеза», отличившегося в том  Вьетнаме.
Продовольственную проблему успешно решаем, пришлось хорошо вложиться в пищевую промышленность, холодильную технику, да и в простое хранение продуктов – и тоже новые технологии, как, например, сразу упаковывать зерно в полиэтиленовые рукава, срок хранения резко возрастает, особенно если еще и инертным газом заполнять. Новые кормовые агрокультуры, хлорелла и люпин, да и та же кукуруза, если использовать ее как зеленую массу, не дожидаясь вызревания початков. Морепродукты – причем с широким внедрением комплексной переработки прямо на борту судна, не дожидаясь прихода в порт. С введением особых экономических зон – в Охотском море, например, так пришлось японских браконьеров гонять, пока те не уразумели, что это наши воды и ловить здесь имеем право только мы! На основании какого закона, если международное морское право знает лишь 12-мильную прибрежную зону? А вот мы так постановили – и любое судно-нарушитель в нашей зоне будет арестовано и конфисковано! Японцы скрипели зубами – но ввиду нашего очевидного военно-морского преимущества (собственный ВМФ Японии после проигранной войны ограничивался немногими патрульными кораблями, ну а американцы в эти дела предпочитали не влезать), вынуждены были принять наши правила. Хотя и нашим рыбакам возле японского побережья (за исключением Хоккайдо, где ТОФ мог прикрыть) было лучше не появляться, и тем более в японские порты не заходить. Но не будет тут никаких «дрифтерных войн», как там, в пятидесятые!
Уровень жизни населения растет. Как обещал – жить становилось лучше, легче и веселее. В магазинах появляются товары лучшего качества и новой номенклатуры, цены ежегодно снижаются, а зарплата, напротив, растет. Транзисторные радиоприемники у нас в продаже здесь появились даже раньше, чем в США, по кино- и фототехнике мы даже в той истории оставались на мировом уровне до «цифровой» эры. Даже Дом моды нашей прекрасной Лючии, «королевы итальянской», это архиважное государственное дело по части устойчивости советского строя – если наши женщины будут уверены, что они самые обаятельные и привлекательные в мире (и будут соответственно воздействовать на своих мужей).
Но – производственные отношения! Социалистическая модель, при всех их достоинствах, неповоротлива, негибка, излишне зарегулирована. Показательный пример прислал Пономаренко. Некий советский гражданин (ФИО есть, но это не принципиально) решил построить загородный дом-дачу (разрешено законом от сорок седьмого года). И, как положено законопослушному гражданину, собрался закупить стройматериалы (бревна, доски) законным путем. Поехал в районный центр в райпотребсоюз (в рабочий день, отпросившись), отстоял очередь, чтоб лишь узнать, что документ (заявку) на лесоматериалы заполняем здесь, ну а деньги принимает сельхозмагазин от райпотребсоюза. Нашел этот магазин, на другом конце города, за полчаса до закрытия, повезло, что успел заплатить и получить чек. Узнал, что сами бревна надо получить в лесничестве. Добыв полуторку, на следующий день поехал туда, выяснил, что бревна лежат на дальней делянке и отпустить их должен лесник Сидоров, который где-то в лесу на обходе. Ездил по лесным дорогам полдня, но лесника так и не нашел. На следующий день все же нашел, проехал на делянку и увидел гору полугнилых хлыстов – «забирайте, сами грузите, других нету».
А сосед этого гражданина смеялся из-за забора. Так как договорился с некими левыми личностями – «Бревна? В воскресенье, в удобное для вас время, сами вам на место подвезем и разгрузим, сколько пожелаете и лучшего качества. По червонцу за бревно и поллитра сверху». И этому соседу было абсолютно плевать, где эти личности уворовали лес – «Я же сам не краду, а плачу честно заработанное». Вот он, капитализм в сравнении с социализмом! И что с этим делать – загородные дома запретить?
Так не поможет. Вылезет что-то другое. От Пономаренко же доклад о положении в сфере обслуживания. Если в кафе-ресторанах еще можно как-то контролировать, хотя бы по расходу продуктов – то, например, в парикмахерских творится черт знает что: «Я работаю на государство или лично на себя!» Одного клиента стригут в кассу, троих в свой карман. А выплыло это после того, как одна разгневанная мать написала жалобу, что не могла постричь сына-школьника, так как ей сказали: «У нас до семи постоянная клиентура – а с таких, как вы, нам никакого навара». И что – к каждому мастеру в каждой парикмахерской человека от ОБХСС приставлять? Тут даже кассовые аппараты (которые пока что редкость) не помогут, и контрольные закупки (вернее, пострижки), поскольку «в карман» обслуживают исключительно знакомых или по их рекомендации. И что, устроить показательную расправу над первым попавшимся, авось остальные испугаются и притихнут на какое-то время – как там у классика, «свирепость российских законов компенируется необязательностью (вернее, избирательностью) их исполнения»? Так тот  опыт показывает, что и закручивание гаек не выход – народ против власти обозлится и поддержит любого никитку, кто пообещает «правовое государство», чтоб «никогда больше».
Причем необязательно даже капиталистом быть, чтоб воровать! Еще случай, из материалов «инквизиции». На одном из оборонных заводов делали некие детали, штамповкой из дефицитного алюминиевого листа, один лист – две штуки (больше не умещалось). И вот, нашелся умелец, станочник высшего класса, который сумел, на предельных допусках, рассчитав геометрию и изготовив оснастку, вырубать не две, а три – а сэкономленные листы сбывать в артель, которая располагалась тут же, в соседнем цеху (даже за проходную вывозить было не надо). Ну а деньги, конечно, в карман! И как такое квалифицировать?
Так какими должны быть производственные отношения при социализме? Тотальное планирование – уже пытались, провал, даже компьютеры из будущего не могли бы сосчитать потребность и производство с точностью до каждой гайки. «Государство-корпорацию», как там  некий М. Калашников предлагал? Хозрасчет Косыгина? «Польскую» модель, как там было, с частными магазинчиками и кафе? Причем то, что будет оправдано сегодня – вполне может устареть лет через десять, даже пять! Как отслеживать, решать, менять, проводить в жизнь? И кто этим будет заниматься – а не заботиться лишь собственным успокоением?
Как он сам там . Оппозицию придавил, все было спокойно, как в гробу. А дальше – падение, как по баллистической траектории. Доклад Хрущева на Двадцатом съезде не был случайностью – можно сгноить Никитку на Колыме, но ведь приняли же это партийные массы и народ, почему? Да по той же причине, что вся партия не стала продолжать «дело Сталина», даже на словах, не делать из него икону, как из Ильича. По той же причине, по которой меня там  отравили, что следует из заключения вскрытия моего тела, опубликованного почти через полвека. Подчиненные (самые близкие, самые верные) устали жить под топором – и желали моей смерти, просто из собственного самосохранения. Можно разоблачить десять подобных заговоров и казнить виновных – но одиннадцатый завершится успехом. Что там  в итоге и случилось – какая разница, было ли истинным «дело врачей»? Даже Лаврентий – на котором все же не было прямой вины (иначе бы всего через три месяца на него повесили бы не «английского шпиона», а мою смерть) – но вот то, что он там принял мой конец с радостью и облегчением, это бесспорно.
И вылезли «мэйбани». В русском языке аналога этому китайскому слову нет – западники, которые были против славянофилов, это очень отдаленное приближение. Более подходит слово «компрадоры» – те, кто живут продажей богатств Отечества за рубеж или обслуживают сей процесс. А попросту – «пятая колонна». Как сказал не сам Франклин Рузвельт, но кто-то из его команды, «если мистер Смит, живущий в Канаде, даже считающий себя патриотом Британской империи, покупает исключительно американские товары и в своем бизнесе завязан на американских контрагентов, чьи интересы он подлинно будет защищать как свои?» Может, когда-то китайцы изобрели порох и бумагу, но вот в начале двадцатого века в Китае не было другой столь же влиятельной, богатой и образованной прослойки, кроме мэйбаней. Именно они стали у руля буржуазной китайской революции – и ведь это вполне могло быть и у нас, если бы не большевики. Впрочем, и высший класс Российской империи, говоривший по-французски лучше, чем по-русски, и отдыхавший на курортах Ниццы и Баден-Бадена, был по мировоззрению к мэйбаням весьма близок. Но глядя на историю Китая (вернее, на его падение в веке девятнадцатом из первой державы Азии до полуколонии европейцев), можно увидеть, причина была той же, что при распаде СССР! Мэйбаням, «китайским европейцам», был тесен прежний феодализм, они и обрушили его к чертям, ради собственной выгоды – так же, как верхушке позднего СССР были тесны застывшие псевдосоциалистические отношения.
Надо что-то менять. Сколько ему, Иосифу Виссарионовичу Сталину, еще отпущено – пять лет, десять? Сейчас повезло, минуло 5 марта обычным днем, обманул костлявую. Курить бросил, и внутренняя мобилизация сработала – «нельзя умирать старому джигиту, пока внуков на коней не посажу». Но мобилизация – это палка о двух концах, ресурсы организма жжет с увеличенной силой. Так сколько мне еще осталось? Говорят, что царь Николай Первый всю жизнь понимал ущербность для России крепостного права, и все собирался его отменить, да так и не решился. И он, товарищ Сталин – понимает, но боится штурвал отпустить, а вдруг пойдет не так? Государственный комитет обороны, реально правящий всем в войну, распустили в сорок шестом лишь. Затем примеривались четыре года, тут новый кризис пятидесятого, когда чуть до атомной войны не дошло – и здравствуй, Совет труда и обороны, то же самое по сути! Так и будем в режиме чрезвычайщины править? «Работает, и не трогай» – так товарищ Сирый сказал, атомный наш гений – верно, но лишь пока он, товарищ Сталин, жив! А без него – сразу все обвалится.
Так хочется самому все тянуть. И уйти, когда придет его час – чтоб после него не на сорок лет, а на века осталась бы великая страна СССР! А не дурацкие памятники, которые какой-нибудь никитка решит снести. Ну а лично ему – как в фильме про Ивана Грозного, в новой редакции, песня из будущего, музыкальным фоном в конце.

Схиму перед смертью принял царь Иван,
Завершив свое служенье.
Учиненный образец оставил нам
Для последнего сраженья.
Подвигами наших предков я горжусь,
Час пробьет для русских звездный,
Во святых у Бога молится за Русь
Царь Иоанн Четвертый Грозный!

И чем не эпитафия будет на его могиле – принял страну с сохой, оставил с космическими ракетами? Товарищам Королеву, Глушко, Янгелю все условия созданы, и полным ходом идут работы на будущем космодроме Байконур. Хотя первый спутник, еще на доработанной «пятерке», а не на «семерке», можно и с Капустина Яра запустить! Дожить бы только до первого спутника и до полета первого космонавта. Увидеть день всемирного торжества СССР.
С материальным фундаментом коммунизма вроде ясно. Люди бы только не подвели!
Есть у революции начало – нет у революции конца. Анекдотический случай, когда он это в телефонную трубку произнес, чисто машинально, как ежечасно перед медиками. А на том конце провода был товарищ из Ташкента – и перепугался до сердечного приступа, решив, что таким образом сам Сталин ему неудовольство высказывает! Однако лишь теперь, от этой процедуры, даже ему, Красному императору, как его гости из будущего называют, наконец ощутимо стало, что время его отмерено и тикают часы. И надо всерьез озаботиться, что после его ухода будет – лет через пять, десять. Кто встанет во главе?

Анна Лазарева. Молотовск (Северодвинск)
5-8 марта 1953 г.

Я – жена Адмирала из будущего. Уже десять лет.
В лето после Победы мне предложили демобилизоваться. Стать лишь женой и матерью, на что я имела полное право. Восстановиться в ЛГУ, откуда я ушла в сорок первом, отучившись два курса. Но я уже много слышала про тот мир 2012 года, из которого к нам (путем неведомого науке феномена) попал атомный подводный крейсер со всем экипажем. Я не была уже прежней, беззаботной и доброй Анечкой, мои родители погибли в Ленинграде в первую блокадную зиму, а у меня за плечами была Школа, оккупированный Минск, партизанский отряд и полсотни лично убитых фашистов. «Если тебе плохо, плакать должна не ты, а тот, кто в этом виноват» – Лючия считает эти слова моими, но я сама услышала их от того, кого сегодня уже нет среди живых. И я готова была драться насмерть – за то, чтобы мои дети не увидели гибель моей страны, а мои внуки не мечтали стать бандитами и проститутками.
И я никогда не забуду слова моего Адмирала. Что сейчас на свете он боится лишь одного. Что мы не сможем историю изменить, и через сколько-то лет все пойдет, как там – распад СССР, реставрация капитализма. И вся наша суета здесь окажется битвой с ветряными мельницами. Три твари в этом веке причинили нашей стране, нашему народу, наибольший вред – Гитлер, Горбачев, Ельцин. И если в этой реальности мы предупреждены, и последние двое не поднимутся выше рядового рабочего или колхозника – то с их идеями может вылезти и другая мразь. Что марксизм о роли личности в истории говорит?
«Не бывает такого, чтобы один проходимец сбил с пути многомиллионную нацию» – Энгельс, «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Значит, массы тоже хотели – как рассказывал мне мой Адмирал, «в девяносто первом мы верили, скинем комбюрократию, демократически выберем лучших – и все как в Швейцарии заживем». И выбрали – жуликов и воров, растащивших по карманам и оффшорам народное достояние – все, что мы десятилетиями создавали, за что кровь лили, себя не жалея! Легко остановить одну большую сволочь – но что делать со сволочной идеей, охватившей массы, как вирусный грипп?
Так и появилась наша служба. В мое первое дело в Киеве, то же лето победного сорок четвертого, я числилась как помощник члена ЦК ВКП(б) товарища Пономаренко, ответственного за пропаганду. Это удостоверение и сейчас у меня есть, как и «корочки» МГБ – согласно регламенту, сотрудники Службы партийной безопасности имеют право «при исполнении» на любую должность и фамилию. Мы стоим в иерархии выше, чем госбезопасность, но не подменяем ее – если их можно сравнить с хирургами, удалять пораженное уже развившейся болезнью, то мы – терапевты, должные процесс на ранней стадии перехватить, или даже гигиенисты – такие условия обеспечить, чтоб болезнетворным бациллам благоприятной среды не было с самого начала. Ну, а в разговоре к нам прилепилось неофициальное слово «инквизиция». Хотя герр Рудински (бывший группенфюрер, а сейчас бессменный пока глава Штази ГДР), с которым я свела знакомство, когда он приезжал в Москву по служебным делам (а после и я также побывала в гостях в Берлине), утверждал, что мы – это полный аналог СД, «партийная безопасность», также стоявшая в иерархии выше всех спецслужб рейха.
Еще нас зовут «опричниками» (фильм про Ивана Грозного вышел здесь в сорок девятом, обе серии). Хотя это чаще относится к таким, как Смоленцев или Кунцевич. Которым уже после Победы доводилось и выжигать бандерье из вонючих схронов, и помогать товарищам из Народной Италии доказывать мафии, что она вовсе не бессмертна. И случалось погибать в формально мирное время и даже на своей территории. Ну, а я после Киева, где их «атаман», генерал УПА Василь Кук меня к смерти приговорил, лишь исполнить оказались руки коротки, больше работала с людьми творческими. И с мастерами знакомство довелось свести, как, например, фантаста Ефремова в Союзе писателей отстаивала – но нередко такой гадючник попадался, руки хотелось вымыть после! Одна лишь Лида Чуковская чего стоит, достойная предтеча тех, кто в перестройку с эстрады будут кривляться: «не отдадим завоеваний социализма – а что, их кто-то хочет у нас отнять?», «будем голодать стоя, а не на коленях», «так жить нельзя». Которые как раз и расшатывали понемногу монолит советской веры. Скажете, они были зеркалом реальных ошибок политики партии? Так тот фронт отдельный, большая стратегия – и хочется верить, что те, кто наверху, здесь такого безобразия не допустят! Ну а мы тактики, принимаем меры на своем уровне. На Севмаше я с товарищами учеными много общалась, и от них узнала, что теоретическая прочность материала (стальной балки или проволоки) в разы, если не на порядки, выше конструкционной – но лишь при условии, что образец идеальный, без микротрещин и локальных неоднородностей, чего практически не бывает. И разрушение при превышении нагрузки всегда с этих микроскопических слабых мест и начинается – чем их больше, тем скорее. Ну так позаботимся, чтобы в духовной области здоровых трудовых масс СССР было поменьше таких «концентраторов напряжений» – все не убрать, но сильно убавить их число вполне реально. И хуже от этого точно не будет!
На Севмаше праздник – спуск на воду очередной атомарины для ВМФ СССР. Серый пасмурный день, обычный здесь для начала марта, который тут совсем не весна – везде снег лежит. А на заводе торжество – пришли и те, кто был в этот час свободен от смены, но тоже хотел посмотреть на итог своего труда. С одобрения руководства – для поднятия морального духа коллектива. Не только заводские, но и ученые, инженеры и преподаватели Северного Кораблестроительного института, а также те, кто работал на Втором Арсенале, секретном объекте за южными озерами – и лишь те, кому положено, знали, что товарищ Курчатов там не минно-торпедным вооружением занимается, а совсем другими делами. Я тоже присутствовала, стояла рядом со своим Адмиралом. Не было оркестра – лишь из репродуктора гремел марш. И не произносили торжественных речей – да и погода не способствовала. И вот, открыли ворота док-камеры, где стояла огромная сигара атомарины – из-за резинового покрытия на корпусе, атомные лодки не спускают со стапелей, а строят как линкоры, хотя и говорят «спустили». Еще будет достройка на плаву у стенки завода – но лодки сходят на воду в большей технической готовности, чем надводные корабли, а оттого достроечный период у них короче. Марш из репродуктора сменился выпуском новостей – трудовые подвиги советского народа и всего социалистического лагеря. И про Китай, где стараниями американского империализма и военщины все еще полыхает война – хорошо хоть уже не у наших границ! И не как в пятидесятом, когда едва до Третьей мировой не дошло.
Народ расходиться стал – кроме тех, кому положено на лодке работу продолжить. И мой Адмирал мне сказал тихо, чтоб никто больше не слышал:
– Солнышко, я к Курчатову. Затем к Золотареву загляну. До вечера – увидимся уже в гостинице.
Ой, приятно как, когда он так меня называет! Когда мне хочется слабой быть – а не «стальной леди», давно уже нет тут мистера Эрла, кто мне это прозвище дал, так прилепилось! Юрка Смоленцев с большей частью своих «песцов» на Второй Арсенал поехал, охрану обеспечивая – со мной лишь Лючия (и никто не скажет, что хрупкая итальяночка – это отменный рукопашник и стрелок, бывшая партизанка-гарибальдийка, да и Смоленцев очень хорошо обучал свою жену, ходившую с ним самого Гитлера брать) и трое ребят. Старшим – Валя Кунцевич, тоже из команды «будущего». Проник в кабинет на втором этаже заводоуправления, который товарищи с Севмаша выделили мне для разбирательства дела, устроился в кресле у двери.
– Не помешаю. А вдруг на тебя нападет этот партиец, недовольный твоим вердиктом? – И добавил с иронией: – Ну, и приятно моему глазу на тебя, Аня, еще посмотреть.
Ну смотри, не жалко, за погляд денег не берут. Только ты что, уже решил, кто прав? Еще к рассмотрению не приступая.
– Ань, а ты веришь, что Иван Семенович может оказаться виноватым? А закон, уже прости, в данном случае – инструмент. Если мы, «инквизиция», как раз для того и нужны, чтоб отсечь, где формальный закон расходится со справедливым понятием. Чтоб не вышло – по закону, а не по правде.
Логачева Ивана Семеновича, бывшего главстаршину с «Воронежа», я знала отлично. Те из экипажа, кто после Победы законно решили демобилизоваться, но не рвались взлететь высоко, как мой Михаил Петрович или товарищ Сирый, – в подавляющем большинстве остались здесь, на Севмаше. Место, хорошо знакомое еще с войны (единственное в СССР, приспособленное для базирования и техобслуживания атомной подлодки), их тоже тут знают и ценят, «с той самой „моржихи“, все гвардейцы, орденоносцы» – и работа по специальности, с зарплатой и жилищными условиями, заметно лучшими, чем в среднем по СССР. И нам удобно – ведь не отпустишь в вольную жизнь носителей высшего уровня тайны, но держать их под замком и надзором было бы черной неблагодарностью. Если, кино я смотрела про «Зори тихие», и там слова есть, что за иную секунду в бою тебе положено до гроба водкой поить того, кто тебе ее обеспечил – а эти люди всему Советскому Союзу лишний год мира подарили. А тут закрытый город, где иностранцев нет, и вообще чужие люди редкость.
Так и ушел на гражданку гвардии мичман Логачев, кавалер трех орденов (Отечественная Война, обе степени, и Красная Звезда) и пяти медалей (Заполярье, Нахимов, Ушаков, «Боевые заслуги» и за Рим). Желая, как кто-то великий сказал, «посадить дерево, построить дом, вырастить детей». Работал мастером в цеху на Севмаше, женился на Танечке Авдеевой, из моей команды «стерв», слышала уже, что дочка у них родилась. И еще Иван Семенович был фанатом русбоя (карате и айкидо, из того мира) – по мастерству уступая Смоленцеву, но по таланту тренерскому даже его превосходя. Но на предложение пойти в кадры МГБ натаскивать рукопашников ответил отказом – как мой отец когда-то, мастер Балтийского завода в Питере, не захотел идти в НКВД, куда его звал дядя Саша, старый друг нашей семьи (сегодня комиссар госбезопасности Кириллов Александр Михайлович) – зато и сейчас три раза в неделю по вечерам тренирует группы на стадионе «Север». Как и во время войны заводских учил – это ведь он прием ставил, который мне жизнь спас, когда меня Федька Тролль хотел зарезать. И вот как записано в уголовном деле: гражданин Логачев И.С. (никогда прежде в хулиганстве не замечен, характеризуется исключительно положительно) прилюдно избил товарища Нелина О.А., секретаря парторганизации завода! Качественно избил – с переломом носа и сотрясением мозга!
Что, по закону, дело не просто уголовное. И не надо смеяться, «битая морда партийного секретаря – политическое преступление». Отец мне рассказывал, как в двадцатые (особенно на селе) контрреволюционная мразота, нэпманы и кулаки, подговаривали шпану: «Вы хорошенько избейте этого активиста, вот вам червонец на водку и червонец на штраф». До 1926 года это считалось мелким хулиганством, проходившим по разряду «административные», не уголовка – чем недобитая контра пользовалась вовсю. Затем вышел даже не закон, а постановление – и битая физиономия соседа дяди Вани, и она же партийного или комсомольского секретаря, стало очень большой разницей касаемо последствий для обвиняемых! Ну, а глава парторганизации Севмаша – это пост, равный армейскому полковому, или даже дивизионному комиссару! В то время как Иван Семенович, по военной аналогии, не выше ротного (пусть и заслуженного). И случись такое в рядах Вооруженных сил, да еще в военное время – тут минимум штрафбат, максимум расстрел. Да на гражданке простому мастеру или рабочему вышло бы от десяти и выше. Вот только Иван Семенович (как все гости «из будущего») в особом списке состоит – это даже не один документ, а целый реестр, по категориям: «А» – это собственно люди из 2012 года; «Б» – это те из этого времени (граждане СССР), чью деятельность надо всячески поддержать; «В» – напротив, пресечь; «Д» и «Е» – аналогично, но иностранцы. Есть еще внутри градация, например, «А1» – это те, кто особо важен, как мой Адмирал или товарищ Сирый, у прочих номер после литеры означает не приоритет, а род занятий. И существует секретная инструкция, что к лицам из категорий «А» и «Б» любые действия вроде ареста могут предприниматься лишь с ведома и разрешения нас, «инквизиции», и никак иначе! Были уже прецеденты, с большими неприятностями для виновных, кто на отметку в личном деле внимания не обратил – так что местные товарищи порядок хорошо усвоили. Вот и прислал Пономаренко меня разобраться. Ну, а я, конечно, рада – что попутно с мужем в командировку и девчат из бывшей своей команды увижу (Ленка, бывшая моя заместительница, сейчас носит фамилию Золотарева), да и на заводе и у Курчатова помнят меня очень хорошо!
Читаю следственные бумаги – интересно, а трудовой коллектив выступил в защиту Логачева! А вот Нелин мне незнаком, на Севмаше он недавно, года еще не прошло. Но не тыловая крыса, как я подумала сначала! Из крестьян, воевал, «политрук сорок третьего года» – когда по уставу стали на самую низшую должность ротного политрука идейно выдержанных сержантов ставить, две недели обучения – и офицерские кубари в петлицы. С одной стороны, это низовой политсостав резко оздоровило, а кому везло, то и выше поднимались. С другой же – и потери среди таких политруков были выше, чем у строевых офицеров: в атаку первым бежать, бойцов поднимая, и для немецких снайперов цель, и, конечно, в плен их фрицы не брали. Но если человек честно отвоевал, две «Славы» (была у политруков привилегия, право на этот солдатский орден) и две медали (не юбилейные), так какого черта на своих наезжает? И странно – демобилизовался он в сорок шестом, и дальше за семь лет девять мест работы. Это отчего такой кадр все старались от себя спихнуть поскорее? Без позора, но и без наград – то есть и обвинить не в чем, но лучше иди ты от нас подальше?
– Ну, здравствуй, Иван Семенович! Ты садись, чаю выпей и бутерброды бери, не стесняйся. Что случилось, расскажи? Как вышло такое – ведь ты же не восемнадцатилетний балбес, у которого молодецкая удаль из ушей прет, кулаки почесать и перед дружками покрасоваться.
Осунулся, постарел. Хотя даже несколько дней в камере на пользу не идут. Но мер физического воздействия к тебе не применяли (той же инструкцией категорически запрещено). Так расскажи, как это вышло – я внимательно слушаю!
– Это еще в прошлом году началось, сразу как этот Нелин пришел. Ладно, двадцать процентов зарплаты облигациями выдают, привыкли мы уже, тем более что и оставшегося на жизнь хватает. Так этот, как пообвыкся, сразу с почином выступил на собрании: мобилизуем внутренние резервы – пусть каждый себе по минимуму оставляет, а все остальное стране на восстановление. И чтоб мы все подписали. А я встал и сказал: шиш! Двадцать процентов ладно, мы все понимаем, но остальное – честно заработанное. И мужики меня поддержали, и не только наши, с «моржихи». А Нелин запомнил. Татьяне моей пенсия была положена, за отца, офицера, погибшего на фронте. Так Нелин к ней – время сейчас нелегкое для страны, и подумай, не нужны ли эти деньги кому-то больше, чем тебе, откажись, будь сознательной. По-честному, прожили бы мы и без них – но в хозяйстве, как понимаете, Анна Петровна, и копейка лишней не бывает! А Нелин к Татьяне с угрозами – за несознательность как бы тебе из комсомола не вылететь? Ну, я после к нему, и в крик – но тогда без драки обошлось. Так последнее самое: мы в очереди на отдельную квартиру стояли, комната в коммуналке у нас большая, уютная, и соседи хорошие – но как Анечка родилась, лучше было бы, чтоб полностью свое, на кухне у плиты не толкаться. В этом году должны были заселиться – и тут выяснилось, что нашу квартиру другим отдали, Нелин сам якобы от меня заявление написал, подписался моей фамилией и куда надо отнес. Что будто бы уступаю я свою очередь кому-то – у тех трое детей, а у нас с Таней пока одна лишь Анюта. Я к нему, а он лишь смеется и говорит: «А вы бы сами, товарищ Логачев, разве такое заявление бы не написали? Как настоящий советский человек. Вот я вас от такого, само собой подразумевающегося, и избавил. А вы подождите еще годик или два – получите тогда свою квартиру, если у вас сознательность будет». Ну, я ему и влепил от души, не сдержался, виноват. Да вы мужиков поспрашивайте – Нелин и их достать успел своими идиотскими инициативами! И не он один – тут партийные в большинстве нормальные, но есть еще парочка таких же болванов.
– Что ж, Иван Семенович, я тебя услышала! И постараюсь сделать все, что смогу. Езжай домой – под подписку. Валя, ты бюрократию оформи!
– И головой впредь думай! – добавил Валька. – Зачем в морду, да еще при свидетелях? Наедине, по почкам, под дых, чтоб внешних следов не оставалось – а после его слово против твоего: «Не бил, не видел, не ведаю», – и еще вопрос, кому бы поверили, он секретарь, но и ты ведь не из последних на заводе? А нам теперь – тебя вытаскивать. Иди!
Вызвала еще свидетелей. Из логачевской бригады – и тех, кто при инциденте присутствовал. И расспрашивала, как бы невзначай, про иные случаи. Все подтвердилось – и даже сверх того. Что за вредительская практика: «отдых – это мера поощрения»? Когда любого могут в законный выходной, или вечер после смены, выдернуть на завод «по производственной необходимости» – а на деле чтоб не расслаблялся. И не только из дома!
– Я в ДК на представлении сидел, с девушкой, тут прямо со сцены мою фамилию объявляют и требуют срочно прибыть в цех. А после оказалось, что дело-то и не срочное, до завтра могло бы и потерпеть – а у меня к Даше серьезные намерения были, и наконец вышли вместе культурно отдохнуть! А Нелин говорит – считай это проверкой твоей мобилизационной готовности, ну а девушка понять должна, если не мещанка.
– А мы всей семьей еще тем летом, в августе, в отпуск хотели, к Черному морю. Путевки, билеты, в вагон уже сели, как посыльный прибегает. Делать нечего, вернулись – а оказалось, что вполне без меня могли обойтись! Начальник цеха сам удивлен был – оказалось, это Нелин настоял.
– В нашем цеху так вообще, наш парторг, приятель Нелина, вылез с предложением. Чтоб зарплату на руки не выдавать, а в общем ящике держать, сразу за квартиру и столовую оплачивать, а остальное – «на нужды восстановления народного хозяйства СССР». И что каждый, кому надо себе лично что-то купить, может взять из своей части – но только после того, как заявление напишет, где свою потребность обоснует. Его, конечно, послали – но мужики в задумке, а вдруг продавит, он ведь не успокоится!
Кунцевич, в углу сидя, лишь головой качает. А после мне сказал, без свидетелей:
– Аня, вот если честно, там, откуда я… У нас в таком режиме лишь беспаспортные таджики работать соглашались. А наши, русские, называли это бессовестной эксплуатацией и вспоминали семнадцатый год.
И добавил:
– Кстати, там этот Нелин в приемной уже кипятком ссыт. Что его – последним. Не по чину!
Перебьется. Что, никого больше не осталось? Вот теперь зови – даже интересно, что за человек?
Входит – в военной форме, со всеми регалиями, три кубаря в петлицах. То есть по армейскому званию даже до «шпалы» (старший политрук, равен армейскому капитану) не дослужился. Еще страннее, если в этом качестве с июня сорок третьего, с Днепра воевал. Голова обвязана, пластырь на носу. И под окопника играешь – в этой реальности старые знаки в петлицах для полевой формы оставили (не видны погоны под бронежилетом и разгрузкой), но у фронтовиков это стало вроде отличия от тыловых, цепляли их и на форму повседневную (особенно в провинции). И ордена надеть не забыл, а иконостас у тебя, однако – кроме уже названных «Слав», еще Красная Звезда и три медали: «За боевые заслуги», и еще Будапешт и Вена. Меня за столом увидел, рожу чуть заметно скривил – ну да, я на «товарища Брекс» (персонаж моих киевских приключений) совершенно не похожа, форму даже при исполнении очень редко надеваю, и сейчас на спуске лодки была в шубке и шляпке с вуалью. Нагло пользуюсь привилегией «инквизиторов» называться любым (не своим) именем, иметь на него документы, а также носить мундир любого ведомства или не носить такового вообще. В платье чувствую себя свободнее, увереннее – а вот оппонент склонен меня недооценивать, «вырядилась как фифа», «что баба понимает». Ну, а я привыкла уже, что если кому-то не нравится мой вид – это их проблемы .
Интересно, будет ли он права качать – что не его первым приняли? Если, как Валя подсказал, он тут давно и видел, как Иван Семенович из кабинета выходил. Не стал – значит, не совсем дурак и субординацию соблюдает. Молчит с крайне недовольным видом.
– Что вы можете сообщить по сути происшедшего?
– А все уже в моем заявлении изложено. И в материалах уголовного дела. Я могу простить гражданину Логачеву оскорбление действием в отношении меня лично. Но не прощу – в отношении линии партии в моем лице. И требую наказать виновного по всей строгости закона.
– Минуту, товарищ Нелин. Разве причиной ссоры было не то, что вы по сути украли квартиру у семьи Логачевых, подделав заявление? Что, между прочим, является нарушением закона!
– Формально да. Но как я понимаю, в нашем советском, коммунистическом государстве закон должен служить коммунистической идее, а не наоборот! А я эту квартиру не себе присвоил, а отдал более нуждающимся. Помог Логачеву сделать правильный гражданский выбор! Надеясь, что он все же истинный советский человек. А не мещанское мурло, каким оказался. За это пусть и ответит. Не за мелочную ссору – а за то, что оказался «не наш».
– А незаконные поборы с советских людей неизвестно в чей карман – это «по-нашему»? Это вы предлагали, чтобы человеку в отпуск уйти, ему надо всю зарплату положить в общий ящик непонятно на что? Этим создав на заводе дезорганизующую обстановку, мешающую нормальной работе – в результате чего возникала угроза срыва сроков сдачи заказа и нанесения ущерба обороноспособности СССР. Да еще и ваши разговоры, идущие вразрез с линией партии, что честный заработок и повышение уровня жизни советских людей не просто допустимы, но и являются одними из целей социалистического строительства в СССР!
– А вот этого – не надо!!! К моим рукам – ни копейки не прилипло! Я еще на фронте все свое денежное довольствие в Фонд обороны сдавал! И сейчас – армейское свое донашиваю, других вещей у меня нет! Покажите мне, кто такое заявляет – и я вам отвечу, это вражье мурло!
– Вы не кричите так, я вас отлично слышу. Так вы признаете, что искажение утвержденной линии партии имело место?
– Ну раз так – вот вам еще один документ, прочтите. И проверьте, не являются ли те, кто тут назван – теми, кто клевещет в вашей писульке. Те, кому не нравится Советская власть! И можете считать это моим заявлением куда положено – чтобы этих тоже к ответу привлекли.
Читаю. Список – фамилия, должность, проступок. Не вижу ни одного акта вредительства и саботажа как такового! А лишь что-то сказал, «выразил невосторженность», «опять на демонстрацию переться». А это что – оскорбительно пели «Марш коммунистических бригад»? Или это какая-то другая песня?
– Та самая, «Сегодня мы не на параде – а к коммунизму на пути». Но слышали бы вы, каким тоном они это пели! Что выражало их истинное отношение к коммунистической идее.
– Товарищ Нелин, вы что, смеетесь? Мы не в театре, а вы не массовик-затейник. Я вас серьезно спрашиваю – что вы можете сказать о сознательном искажении вами линии партии? Чему есть многочисленные и официальные заявления от рядовых коммунистов завода. Так, как вы себе позволяете – еще можно относиться к каким-нибудь «лишенцам», власовцам, врагам Советской власти. Но никак не к людям, делом доказавшим этой власти преданность и заслужившими от нее награду!
Нелин помолчал чуть. А затем рубанул, как с парашютом из люка бросаясь:
– Я считаю, что линия партии, проводимая сейчас, не отвечает цели скорейшего построения коммунизма. В семнадцатом году мы должны были обещать массам повышение заработка и восьмичасовой рабочей день – имея человеческий материал того, старого мира, который можно было поднять на бой лишь их шкурным интересом. Также, приняв сперва верные принципы, мы принуждены были временно отступить от них, введя нэп и прочие там материальные заинтересованности. Но сейчас, после великой Победы, снова созрели условия, когда мы можем идти вперед, не оглядываясь. Отдавать максимум, себе брать минимум – это правило должно стать всеобщим. А кто не согласен, тот враг.
– Да где же тут враги? Вы по сторонам оглянитесь, товарищ Нелин. Что-то я даже в вашей докладной ни одного саботажника не углядела, напротив. Отчего-то как раз те, кто трудятся хорошо – вызывают вашу наибольшую неприязнь. А не саботаж ли это, уже с вашей стороны?
– Я ничего не имею против ударного труда. Но я решительно против, когда этим пытаются оправдать мещанское желание больше потратить на себя. А не как надлежит – добровольная возможность отдать сверхплановое на общее дело. Как в войну наши советские люди сдавали сбережения – на танки и самолеты фронту.
– Даже так? Вы слышали, что такое Сталинская премия, товарищ Нелин? От пятидесяти до двухсот тысяч рублей – я знакома с теми, кто ею награжден, заслуженные товарищи, действительно сделавшие многое во благо СССР. Они спокойно тратят ее на себя, как вы говорите, покупают автомобили, дачи, хорошие вещи – и никто их не осуждает, включая самого товарища Сталина! Хотя считается за приличие некоторую часть перечислить в какой-нибудь фонд.
– Считается за приличие, – Нелин скривил рожу, – не из-за идеи, а потому, что так положено, делают все? Но я не могу смотреть, не могу молчать, когда не мою – ленинскую правду разменивают на квартальные премии! Как там у Маяковского: «Мы обыватели, нас обувайте вы, и мы уже за вашу власть». Товарищ Сталин сказал: «Социализм у нас в основном построен», – то есть прямых врагов, эксплуататоров и их пособников, мы истребили, не осталось их уже. Значит, главный наш враг теперь – это внутренний буржуйчик, что внутри у многих сидит. Даже в заслуженных товарищах, и даже, может быть, тех, кто на самом верху. – Тут он чуть заметно покосился на портрет Сталина на стене. – Если человек при эксплуататорском строе жил тысячи лет и им пропитан – а социализму и полувека нет, – то даже самые заслуженные могут слабину допустить, считать, что это мелочь, это дозволено. А я вот – не могу. Так как уверен – этот внутренний хозяйчик коммунизм погубит! Если ему волю дать. Все растащит по своим углам!
– Идеи любопытные, товарищ Нелин. Не подскажете, в каком труде классиков это написано?
– Пока нигде! – едва не расхохотался Нелин. – Товарищ инструктор, ну не все же одной линии партии следовать, как слепому держаться стены, попробуйте сами подумать! Вот и я – своим умом дошел. И как увидел, страшно мне стало. Как погибнуть может то, за что мы боролись. И решил – за коммунизм жизнь положу. Своего внутреннего буржуя из себя выдавить, и не по капле, как интеллигент Чехов призывал, а сразу, как гной из нарыва – пусть кровь в стороны, пусть больно, даже несправедливо иногда – но надо! И так же – помочь другим. Даже тем, кто еще не осознал. Без всякой демократии – ясно же, что гнить и разлагаться приятнее. А мы заставим. Палкой, кто не понимает. Чтобы тот, кто «мое» скажет, все равно по какому поводу – уже изгой. Главное, чтобы новое поколение в новых правилах росло. Тогда – уже через двадцать лет мы все при коммунизме жить будем! Вы только нам не мешайте, рук не связывайте!
Тут он на меня посмотрел и добавил серьезно:
– Хотя и такие, как вы, товарищ инструктор, нам будут нужны. Которые утвержденной линии следуют – потому что отклониться нельзя. Но подумайте – может, и в вас эта гниль есть? Здесь заводские девчата, красивые тряпки покупая, оправдываются: «Мы как товарищ Лазарева, которой сам Сталин разрешил», и на мужиков еще давят, оправдывая их рваческие инстинкты. Если вы коммунистка, то объяснить должны, что вам это исключительно для представительства нужно – ну а прочим не положено!
– Так вы не желаете примириться с товарищем Логачевым? – спрашиваю я. – И принять его извинения. У него все ж жена и малолетняя дочь!
– Исключено! – заявил Нелин в ответ. – Безнаказанность порождает вседозволенность. Сегодня это мордобой с его стороны, а завтра – саботаж и диверсия? А дочь – пусть лучше вырастет в детдоме, чем мещанкой.
И тут я заметила, что Валентин (сидевший за спиной Нелина, так что тот его не видел) приподнялся и подобрался, словно готовясь к бою. И сделал жест, будто нажимал пальцем на спусковой крючок – «опасность, готовность, враг». Лючия, заметив это, стала разглаживать складки платья на боку – у нее, как и у меня, под платьем маленькая кобура с браунингом, к поясу от чулок подвешена (нет еще колготок), лишь руку просунуть в прорезь по шву, как в карман. Я удивилась (Нелин ведь не бандеровец, не фашист, не шпион), однако как бы случайно передвинулась в сторону, подальше от возможной линии огня. И надо скорее завершать разговор.
– Свободны, товарищ Нелин. Идите пока.
Для Вали не составит труда в одиночку его обезвредить? Да и за дверью ребята ждут. Но Нелин вышел беспрепятственно, хлопнув дверью.
– Валя, что за дела?
– Английский шпион здесь, на Севмаше, в сорок восьмом, – отвечает Кунцевич, – помнишь?
Меня тут уже не было, но за севмашевскими делами я следила внимательно. Еще в сорок четвертом шестеро британских шпионов высадились с подлодки в районе Киркенеса, союзники против нас уже тогда козни плели вовсю. В море их подбирал Олаф Свенссон, он же Олег Свиньин (знакомая личность, еще с сорок второго). Он тогда сразу и попался, раскололся до донышка, и описание дал, кого на свой баркас взял и куда доставил. А Заполярье все ж не Москва, каждый новый человек на примете – в итоге четверых взяли, один при задержании убит, а еще с одним было сомнение. Тело нашли, уже объеденное песцами – попал человек на дороге в пургу и замерз, тут такое и в начале мая бывает. Но были при нем пистолет, комплекты документов на разные имена и крупная сумма денег – так что без сомнения не наш! Тем более что о пропаже наших в то время и в том месте информации не было. Дело ушло в архив, и тем бы все кончилось, если бы не Валька!
Он был на Севмаше в сорок восьмом, по своему делу. И попутно поинтересовался у местных товарищей оперативной обстановкой. В том числе и той, которую освещали «добровольные помощники» в городе и на заводе. Тут обнаружилось, что один, некто Федор Скамейкин, по числу сигналов намного опережал прочих – причем сигнализировал не только на тех, с кем рядом работал или жил.
– Я просто из любопытства решил на него вблизи посмотреть, – рассказывал мне после Валька, – а этот тип возьми и ляпни: «Для пользы дела же, даже по малости – ведь если кто-то в малом от генеральной линии партии отклонится и останется безнаказанным, то завтра он уже по-крупному совершит, вплоть до измены и диверсии». А у меня сразу, как у собаки, будто шерсть на загривке дыбом – поскольку логику эту я слышал в телеящике в веке двадцать первом, где какая-то не наша морда, говоря по-русски с акцентом, разъясняла, чем плох правовой нигилизм, и приводила в оправдание именно такие слова: «Если сегодня безнаказанно в малом, завтра будет убийца-маньяк или иная крайне опасная личность». И что именно потому у них норма, что приходит сосед к соседу в гости на уикэнд, а после стучит в налоговую: «Мне кажется, что такой-то живет не по средствам, проверьте, пожалуйста», – и после они продолжают оставаться друзьями: «Какие обиды, я ж тебе услугу оказал!» Это при том, что здесь, в сталинском СССР, где, по словам Новодворской, «все на всех стучали», я слышал «сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст» – в анекдоте,  но вот ни разу от сотрудников кровавой сталинской гэбни! Все ж национальный менталитет роль играет – если во все времена по числу доносов куда надо на душу населения с большим отрывом лидировала Германия (что кайзеррайх, что рейх, что ГДР или ФРГ), за ней были Англия и США, а вот мы то ли на шестом, то ли на седьмом месте. И почуял нутром – что не наш человек!
Анкета у этого Скамейкина была чистая. Не был, не участвовал, не привлекался, 1923 года рождения, беспартийный, из крестьян, с Вологодчины. Призывался в сорок первом, служил в 355-й стрелковой, Карельский фронт, это под Мурманском, в роте подвоза, при малогероичности занятия имел все ж медаль «За боевые заслуги» и ефрейторское звание, демобилизован в сорок четвертом. Круглый сирота – отец, Скамейкин Степан Алексеевич, 1898 года рождения, в РККА служил еще в Гражданскую, затем в колхозе работал, в сорок первом мобилизован и под Ленинградом без вести пропал. Мать, Акулина Ивановна, 1899 года рождения, умерла в сорок шестом. Брат младший, Трофим, умер еще перед войной, в 1939-м, от туберкулеза. Вроде нормально – но Валька сделал то, что до него отчего-то никто не додумался: не только послал в Вологду формальный запрос в местное ГБ, но и потребовал, чтобы кто-нибудь съездил в ту самую деревню, показал фото нашего Скамейкина и попытался разыскать там его фотографии. Ведь деревня – тут не только все друг друга хорошо знают, но и часто состоят в родне! И очень бережно относятся к семейным фотографиям, которые после смерти родителей могли остаться у кого-то еще!
И пришел ответ, что по фото деревенские товарищи опознали приятеля  нашего Федора, заезжавшего проездом в сорок шестом. Как раз тогда и мать, баньку для гостя истопив, после сама решила попариться, так и сгорела. С войны было: с товарищем по случаю весть домой передать – это святое. И подумать не могли местные, что этот гад свидетельницу убирал (а заодно и все фотографии со стены из дома прихватил). А еще Валя вспомнил то дело с англичанами, где были не только показания Свиньина, но и нарисованные по его описанию портреты – запросил срочно из архива, и по фототелеграфу, один оказался вроде бы на нашего Скамейкина похож.
– Я, когда эту сволочь взяли, первый вопрос ему задал: «Ты зачем мать убил, которая и так сына от твоей руки потеряла?» Оказалось, ехал настоящий Федор Скамейкин после дембеля на Севмаш, в пути с попутчиком разговорился и выложил ему про себя все как на исповеди, шпион и решил воспользоваться моментом. Кстати, был он не британцем по крови, а сынком какого-то белоэмигранта. И держался нагло – отчего-то веря, что мы его после на кого-то из наших попавшихся обменяем. И ведь могли бы (хотя после Севмаша вряд ли, но теоретически…). Так что напоследок, до того как его по этапу в Москву отправить, я ему от себя персональный подарок вручил – даже если его обменяют, детей у этого козла точно не будет, после хорошего удара сапогом по причинному месту!
– Валя, а этот Нелин какое отношение к тому делу имеет? Или ты считаешь, что…
– Да, именно так. Вредительство ведь и таким может быть – через доведение чего-то до абсурда. Ну и врагов Советской власти плодить.
Три дня ушло на проверку, которая установила, что Нелин настоящий, без подмены, не шпион, а дурак. Ну что ж – будет тебе сюрприз.
С утра восьмого, день выходной. И праздник – а у нас партсобрание (или партийный суд, как считать). Нелин гоголем сидит – думает, тут Логачева будут исключать (как заведено, перед осуждением, судом или трибуналом – ведь коммунист преступником быть не может). Нет – первым пунктом разбираем дело Нелина О.А. Обвиняемого в неправильном толковании линии партии, дезорганизации производственного процесса военного завода, ведущей к ущербу для обороноспособности СССР. Зачитывание свидетельских показаний (Нелин пытался вмешаться, но слова ему никто не давал), и в завершение я говорю:
– Что ж, товарищи, вина гражданина Нелина (уже не товарища) в извращении указаний товарища Сталина и ошибочном уклоне от линии партии доказана полностью. Мое предложение – из партии исключить. Проведем голосование.
И поднимаю руку за. Единогласно! Хотя сейчас вроде бы дискуссия и иное мнение (в разумных пределах, конечно, и только внутри партийных кругов) вполне дозволяются – демократический централизм! Отчасти потому Нелин и решился мне такое высказать. Но у большинства товарищей привычка – «Кто мы такие, против линии партии идти?»
– Товарищи, опомнитесь! – орет Нелин, наконец получивший слово. – Без партии мне не жить! Я ж за коммунизм, себя не жалея – чтобы не смели, когда мировой империализм грозит нам атомной войной, и – вместо того чтобы стране максимум отдать, себе взять минимум, самого необходимого – растаскивать все по собственным карманам и углам! Сам я свое все сдавал – как на фронте, денежное довольствие и премию за подбитый немецкий танк, в фонд обороны! И в отпуск не ходил – просил компенсацию деньгами, и всю ее тоже… Вы что, не понимаете все, что творите? Вы коммунизм в гроб загоняете!
– Там (рукой указываю куда-то) в море ходит американский флот, – говорю я, – авианосцы, с палуб которых уже взлетали самолеты с атомными бомбами. И если завтра война, они пойдут на Москву, на Ленинград, на все наши города. И чтобы их топить еще до взлета, нам в море ваши правильные слова посылать вместо подлодок? Слова хороши, когда есть результат, тогда это правильные лозунги и хорошая политработа. А когда они делу во вред, этому никакого оправдания быть не может!
Зал аплодирует. С криками «правильно!».
– Моральное разложение еще хуже войны! – кричит Нелин. – Товарищ Лазарева, ну скажите хоть вы, что я вам вчера, это ж выходит взращивание нашего внутреннего буржуя! Вместо того чтобы его давить без жалости! На железки, процент плана – коммунистическое воспитание размениваем, основное наше богатство! Ленин говорил, лучше меньше да лучше – в сорок первом выстояли, выдюжим и сейчас как-нибудь. Даже если будем чуть менее готовы, но более сознательны! Ну сколько там в Сиани погибло народу, двести тысяч – это ж в войну были допустимые потери для битвы вроде Днепра! Так лучше уж после – иметь двести тысяч мертвых героев-коммунаров, чем двести тысяч живых обывателей мещан! Или вы все так их Бомб боитесь, так всем не хочется умирать? А надо иногда – ради победы коммунизма!
– Так, имеем еще и публичный призыв к снижению военной мощи СССР, – усмехаюсь я, – что есть уже прямое вредительство. Товарищ прокурор?
Состав преступления налицо – и скоро поедет Нелин далеко и надолго. Причем сам напросился, никто тебя за язык не тянул. Как сам хотел, на своих товарищей собирая и записывая, что кто сказал и даже «издевательским тоном пел». Погибнуть бы тебе в войну героем – может, было бы и лучше! Ну, а я вспоминаю, как смотрела на компьютере фильм из будущего про стиляг, и песня про «скованных одной цепью» – это теперь я вроде как в роли председательши подобного суда? Так с благой целью – не какой-то цвет пиджаков обсуждаем, а оборонную мощь СССР! Да и приговор выносить другие товарищи будут и в другом месте – партия ведь напрямую за уголовный суд не отвечает? Вижу, товарищ прокурор, здесь присутствующий, уже в блокноте что-то строчит и на Нелина смотрит нехорошо. Так что гулять тебе на свободе, товарищ бывший секретарь, до конца дня (вот отчего арестовывать обычно ночью приходят?). Был бы ты женат, с семьей бы попрощался – а так хоть водки выпей напоследок!
– Партбилет в учетный отдел сдадите, гражданин Нелин. И свободны – пока.
Вторым пунктом в повестке дня были выборы нового секретаря парторганизации. Надеюсь, что товарищ, чью кандидатуру одобрили, сегодня увиденное на всю жизнь запомнит – и со своей стороны не допустит в эту сторону даже смотреть. Ну, и третий пункт – снятие всех претензий с товарища Логачева. Поскольку он не против Советской власти выступил, а был до глубины души возмущен словами и делами врага народа Нелина. Все завершилось хорошо, справедливость восторжествовала?
Нелин Октябрин Артемович в учетный отдел не явился. Не было его и дома. При том, как удалось узнать, у него имелось оружие (парабеллум, приказом командира части оставленный ему как наградной) – так что Юрка и Валя всерьез заподозрили готовящуюся месть террориста-одиночки. А кто наиболее вероятные объекты – Иван Семенович и я.
– Я к Логачеву двоих ребят послал, Деда и Гвоздя, – сказал Валька, – и к вам, Анна Петровна, просьба убедительная: без охраны никуда. Кроме как в свой номер с товарищем адмиралом, и то сначала наши проверят, не ждет ли там кто. Хотя Нелин по квалификации не снайпер и не подрывник, обычная пехота. А одиночку с пистолетом мы перехватить сумеем!
Но тут нам сообщили, что Нелина нашли. В парке на Первомайской, где я когда-то гуляла с Михаилом Петровичем, у памятника Ленину, где в хорошую погоду вручали комсомольские билеты и повязывали красные галстуки. Нелин застрелился, и не в висок, а в сердце, чтобы пуля пробила партбилет в нагрудном кармане – на выстрел и прибежали люди и патруль. Умер коммунистом.
– И черт с ним! – изрек Валька. – Сам себя загнал, и кто ему доктор? На одном энтузиазме не уедешь далеко, это как мотор на форсаже, для особого режима необходимо, ну а постоянно так гонять – запорешь движок прежде времени. На войне погиб бы героем – но вот не повезло ему до мирных дней дожить. Ну как берсерк у викингов, кто рано или поздно рехнется, вообразив, что враги кругом. Повезло еще, что сам и себя одного – а не стал всех вокруг, как «предателей». Не бери в голову, Анка! Можем его с почестями похоронить, и довольно. А нам жить дальше и исполнять свои обязанности, как у Фадеева написано.
– Да паршиво что-то стало, – отмахиваюсь я. – Может, просто устала? И верно мой Михаил Петрович говорит, отдохнуть летом – это уже насущная необходимость.
А ведь праздник сегодня – наш, Восьмое марта, и вечер в Доме офицеров. Я еще и с девчонками посидеть, поболтать успела – из нашей, еще военной команды «стерв», кто здесь остался (как Ленка, тогда у меня в помощницах ходила, а сейчас замужем за капитаном 1-го ранга Золотаревым, двое детей уже). А после кружилась в вальсе с моим Адмиралом – а рядом Лючия со своим Юрой. Итальянка выглядела как королева бала – в вечернем платье, которое сообразила с собой из Москвы захватить, в отличие от меня. Но обижаться на подругу нечего, тем более что сама виновата, о том не подумав.
И Логачев здесь, со своей Танечкой, счастливые. Через три дня должны в квартиру въехать (в жилотделе мне клятвенно обещали). Жаль немного ту семью с тремя детьми, что уже заселиться успела – но Иван Семенович заслуг имеет больше, и на заводе седьмой год, а те лишь пять месяцев, как из деревни приехали, и им положено не раньше чем через год, при отсутствии замечаний по работе. Так что по справедливости все и по закону!

Письмо по адресу: Москва, Кремль.
Отправлено из Молотовска 8 марта 1953 г.
Товарищ Сталин! Я, Нелин Октябрин Артемович, 1920 года рождения, фронтовик, имеющий награды, был и остаюсь истинным коммунистом. И потому я не могу молчать, когда вижу, как искажается сама коммунистическая идея – и более того, те, кто поставлен следить за ее чистотой, потворствуют этой лжи!
В последние годы я наблюдаю, как идет активная подмена понятий – вместо передового отряда всего человечества на пути к лучшему будущему, мы превращаемся в обычное государство, такую же страну, «как все». А от некоторых я даже слышал слова «Красная империя». При этом никто не понимает, что коммунистическая идея – это не государственная идея!
Коммунизм требует неуклонного движения вперед. С короткими передышками, чтобы подтянуть тылы – но ни в коем случае не остановка, не перемирие на достигнутых рубежах. Все должно быть подчинено этой победе, не считаясь даже с потерями, мы за ценой не постоим. А государство – поскольку за всю историю не было ни одной всемирной империи – это обязательно закрепление на некоторых рубежах и с некоторого момента мирное сосушествование с соседями.
Коммунизм – это безусловное подчинение своих интересов общим. Когда каждый думает прежде всего о социалистическом Отечестве, и лишь в последнюю очередь – о себе. Подобно тому, как в военные годы мы работали по четырнадцать часов, без выходных и отпусков, и сдавали заработанные деньги на постройку танков, самолетов, кораблей, для фронта, для Победы. Все – ради конечной Победы. Но если эта цель недостижима, то начинается разложение. Идея выродится в мертвые лозунги (от увлечения которыми, «не знать ни теории, ни практики») нас предостерегал Ленин. Реальным же смыслом для людей станет собственное обустройство – под вопросы «а отчего в Америке еще нет революции». Что, вкупе с поощрением собственных буржуазных инстинктов, неминуемо приведет к превращению нашего советского государства в буржуазное государство.
Я вижу выход – во всемерном ускорении формирования коммунистической морали. Никакого потакания мещанским инстинктам, даже ценой неизбежных издержек, материальных и моральных – конечная цель оправдает все! Следует прежде всего категорически запретить так называемое «материальное поощрение», упирая на сознательность: «Ты помог делу коммунизма, спасибо тебе!» Можно также расширить список трудовых орденов и медалей. Но не поощрять внутреннего обывателя, а то очень скоро дойдет до того, что «коммунизм канарейками будет побит». Причем заслуженные товарищи должны первыми показывать пример, сами отказываясь от всех излишних благ.
Я понимаю, что эта мера может вызвать самое яростное сопротивление таких, как тов. Сирый, действующих, возможно, из лучших побуждений, но за деревьями не видящих леса. «Опять сорок первый» – но не будет ли даже такое меньшим злом, чем самое лучшее оружие в руках обывателей мещан, а не коммунаров? Как французы строили свою линию Мажино, будучи морально совершенно не готовыми к войне.
Также я предлагаю самой эффективной мерой – обратить внимание на воспитание подрастающего поколения. Общественное воспитание детей с внушением им истинно коммунистических принципов – в первое время на добровольной основе, но также с обязательным изъятием детей у тех, кто уличен во внутреннем мещанстве. Что позволит в целом перейти к коммунизму уже через двадцать-тридцать лет, при неизбежной смене поколений.
Указанные меры могут быть осуществлены лишь при самой жесткой диктатуре, мерами принуждения. Которые ни в коем случае не могут быть ослаблены, как бы ни хотелось «выпустить пар». Будет трудно, но надо перетерпеть эти двадцать-тридцать лет, дальше будет уж легче – когда войдет в жизнь новое поколение, не знающее слова «мое».
Очень жаль, что я этого не увижу. Я не знаю – те, кто устроил надо мной судилище, действовали из потакания собственному мещанству, или как сознательные враги. Пусть это квалифицируют те, кому положено. Но эти современные «клопы» – «за что воевали! Желаем, чтоб теперь мой дом – это полная чаша!» – оправдывают свои поступки тем, что «линия партии дозволяет» и даже «товарищ Сталин ничего против не сказал». Я обращаюсь к вам, товарищ Сталин, как коммунист к коммунисту – дайте этому гнусному явлению верную коммунистическую оценку! Иначе коммунизм будет побит обывательским болотом.
Умираю коммунистом. Не из-за трусости, а потому что не вижу своей жизни вне партии. О.А. Нелин.
(Резолюция на документе:  Тов. Пономаренко! Внести предложения, что с такими делать.)

Лючия Смоленцева (Винченцо)

Я считаю себя русской коммунисткой. Но и остаюсь итальянской католичкой. В Москве еженедельно хожу на исповедь к отцу Серджио, послу Святого престола в СССР – я знаю его с весны сорок четвертого года, когда он был легатом церкви на территории красных гарибальдийских бригад и сыграл очень большую роль в том, что я стала женой моего рыцаря, лучшего из всех мужчин. Теперь же отец Серджио милостливо согласился принять обязанности моего духовника. А так как о многих конкретных вещах я говорить не могу, подписку давала (и надеюсь, Господь меня простит, ведь в сокрытом мной нет зла), то беседуем мы обычно на общие темы. Например, обсуждаем сходство между коммунизмом и прочими религиями.
– Если принять, что коммунизм как вера, – говорю я, – во главе всего вера в рай, только земной, который надлежит нам самим построить. Именем этой веры правят ее служители, то есть партия – они, и только они решают, что по вере правильно, а что есть ересь. Которая вовсе не чужая вера, а извращение веры своей. Если и та инквизиция с еретиками боролась – но не с мусульманами, например, это уже не в ее компетенции было. Так и Нелин – это коммунистический еретик! Придумал собственную ересь по отношению к утвержденной коммунистической вере – и показал себя еретиком закоренелым, упорствующим, не желающим раскаяться и признать свою неправоту, когда Аня, представитель инквизиции, высший авторитет в вопросе веры в том месте и в тот момент, прямо указала ему на ошибочность его мнения. Тогда инквизитор должен, с печалью в сердце, квалифицировать степень ереси как безнадежную, изгнать еретика из своей веры и церкви и передавать светским властям для последующего наказания. Что и было сделано.
– Позвольте уж, товарищ Смоленцева, адвокатом дьявола побыть, – усмехнулся Пономаренко. – «Капитал» – это, значит, как Святое Писание, ну а кто отступит, того на костер? Что девять лет назад в Ватикане Муссолини сожгли, это ладно – но тогда выходит, «не сметь свое суждение иметь»? А это линии партии никак не соответствует!
– Неправильно! – говорю я. – Во-первых, бездумное поклонение книге, а не слову служителя, – это не католический Святой престол, а протестанты: у них заведено, что правда не в проповеди священника, а в том, что было написано в Библии две тысячи лет назад – в других совсем условиях, вне контекста, зато прочесть может каждый сам, без посредника-церкви. А католическая церковь оказалась более гибкой, поскольку служители все же под время и место подстраивались, в этом ее преимущество. Во-вторых, наказанию подлежит не слово, а дело. То есть спорить не возбраняется, ведь даже в самое средневековье святая инквизиция диспуты как таковые не запрещала. Но делом вредить нельзя – чем Нелин и занимался!
– Положим, инквизиция и за книги жгла. Или за слова перед людьми.
– А слово становится делом, когда не на диспуте истину ищут в узком круге своих, а толпу призывают к чему-то. Пока церковью не одобрено – нельзя!
– Так это демократический централизм выходит, как в уставе партии, – заметил Пономаренко, – обсуждение между своими, принятие общего решения, а когда приняли, то следовать ему, не отклоняясь. Ну а кто не послушает, того на костер, с пастырским напутствием и любовью.
– Именно так! – поддержал меня мой муж. – «Линия партии устарела» – да кто он такой, чтоб о том судить? Даже на войне инициатива нужна, когда не противоречит прямому приказу. Я бы вообще выкинул этого Нелина из партии с формулировкой «за глупость, как безнадежного идиота», как Маркс кого-то там, из Первого Интернационала. Если образования и ума нет, так и нечего пытаться свое родить, вместо того чтоб поступать по уставу. Воля, характер, идейность – это все хорошо, но к ним в дополнение и мозги надо иметь!
У меня на душе покой – и нет сомнений. Я взяла от веры – веру в то, что мир, в котором я живу, справедлив, красив и гармоничен – а если это где-то в чем-то не так, то исключительно по воле Творца, высшего замысла которого мы просто не видим. А от идеи – стремление построить эту гармонию здесь, на земле, и если не сейчас, то в обозримом будущем. Страна мечты – это не сказка, а быль. В моем понимании, все люди – равны и не равны, одновременно. Равны в том, что Творец каждому от рождения вложил свою искру, которую можно и должно разжигать. А не равны – в том, что этот высший дар кто-то сбережет, поддержит и разовьет, на счастье и себе, и людям, а кто-то пренебрежет, или распорядится во зло. И мне рассказывали, что Ленин, самый первый из русских коммунистических вождей, сказал: «Наша цель – обеспечить трудящимся высокий уровень жизни? Нет, это и капиталисты дать могут. Наша цель – обеспечить каждому полное развитие его духовных, умственных и физических способностей, в меру его таланта». Не ручаюсь за точность цитаты, но смысл был такой.
И советские в этом преуспели. Когда мы с Анной были в Ленинграде, моя подруга и наставница на Невском проспекте обратила мое внимание на красивое здание с башней, рядом с Гостиным двором.
– Бывшая Государственная дума, это как парламент был еще при царе. А вот там, позади башни – музыкальная школа, хотели меня туда отдать учиться, но слуха не оказалось. Эту школу для талантливых детей открыли в 1918 году по просьбе питерских рабочих. Она не закрывалась даже в блокаду.
А я вспоминаю, как моя мама, работая прислугой в Риме, покупала мне книжки – каждый раз выбирая между ними и лишней булкой, или куском сыра, или бутылкой молока! Маркс прав – что для капиталиста идеальными работниками были бы придатки к машинам, чапековские «роботы», а не люди; образование им нужно лишь столько, чтобы выполняли работу (и лучше – меньше, дешевле будет платить). А в СССР я видела, как людей всячески побуждали получать образование, заниматься в каких-то кружках – понятно, что иные из них были важны для армии: как водить машину, нырять с аквалангом, метко стрелять, знать радиодело. А к чему тогда отнести организованные походы рабочих с заводов в театры, экскурсии в музеи? Не говоря уже о том, что само образование тут очень доступно!
У нас в Италии человек из низшего сословия не мог и мечтать поступить в университет. Не только из-за того, что на него бы смотрели там как на плебея – но и потому, что у него не было денег заплатить за обучение. В СССР высшее образование пока что не бесплатно, но стоимость его (за год) меньше месячного заработка рабочего. И существуют многочисленные льготы, как, например, полная отмена платы для награжденных орденами и медалями (а таких среди советских мужчин после войны немало), или половинный размер для отслуживших в армии или отработавших после школы на производстве. В целом же жизнь в СССР организована так, что каждый может развить свой талант, имея к тому желание. Что это, как не высшая справедливость?
– Так принципы не нами придуманы, – поддержал меня Валя Кунцевич. – Так же, как республику в Древней Греции изобрели. В церкви высший авторитет – это папа, или патриарх, а в партии вождь – товарищ Сталин. За ним идут архиепископы, или члены ЦК, ну как вы, Петр Кондратьич. Ниже – уже главноответственные на местах. И вниз по иерархии. Не может же любой мирянин веру толковать – зачем тогда священнослужители нужны? Так же, как в армии, – прав был Суворов, что «каждый солдат должен знать свой маневр», а не быть болванчиком, как у Фридриха Прусского, но что бы началось, если бы каждый рядовой командовать пытался? Ты свободу имей – но в пределах своей компетенции и образования. А уж от слов к делам переходить, линию партии извращая – это уже уголовно наказуемый поступок!
– Однако же кое-что он угадал? – спросил Пономаренко. – Про то, что через сорок лет случится. Значит, не такой уж и дурак.
– Так еще хуже: не дурак, а хунвейбин, – сказал Валя. – Перестройка – это страшно, только Пол Пот еще хуже. Уж лучше тогда наши девяностые – по крайней мере, три восьмых населения мотыгами насмерть не забьют. Нет, такие бешеные, как Нелин, тоже нужны – но на коротком поводке. А если сорвался – то извините, такого пристрелить проще, чем вразумить. Пассионарий, блин – это как раз и есть то, что в этнологии называется «пассионарным перегревом».
– Ну, хунвейбины были скорее «суб», – задумчиво произнес Пономаренко, – сродни нашим черносотенцам. Бей, громи, можно. Когда власть или вождь дозволяют. Но такие, как Нелин, действительно проблемой могут стать. Если их много. Кстати, вы для них предатели и оппортунисты – у которых не примат общего над личным, а по справедливости, наравне, «как все ко мне, так и я ко всем» – знаю, что в своем времени вы так привыкли. В войну это не так заметно было, мобилизовываться вы не разучились еще, ну а в мирное началось. Еще, для вас революция и Гражданская – это давняя история, ну а у нас многие товарищи вживую зверства «их высокородий» видели, и слова «Красная империя» для них как такая же тряпка для быка. Это ведь истина, что белое офицерье творило – колчаковцы «партизанские» деревни жгли так же, как немцы Хатынь. И сами старались, и под руку с японцами, а ваш «великий полярный исследователь» на полном серьезе пытался своим ближним сподвижникам в крепостничество земли, деревни и крестьян раздавать, это в Сибири-то, где крепостного права и при царях не ведали. И нэп тоже все помнят – что он не потому умер, что его Сталин волюнтаристски отменил, а потому, что не обеспечил решение задачи, экономический подъем страны, выходило помаленьку да понемножку, и страшно подумать, что было бы с бухаринскими ситцами и кулаком, да в сорок первый год.
– Можно представить! – сказал Валя. – Читал я какую-то книжонку в девяностые. Ситец, кулаки, аграрная страна – и немцы доходят до Поволжья, а дальше тоже вязнут. И тяжелейшая война на измор, а году, кажется, в сорок восьмом американцы сбрасывают атомную бомбу на Берлин, высаживаются в Европе и устанавливают всеобщую демократию. Мечта либераста, «вот жили бы мы как в ФРГ», не понимая, что если бы гансы не нужны бы были Америке как противовес СССР, то получили бы не экономическое чудо, а план Моргенау. И нас бы то же самое ждало при любом формате союзной победы. Так что в итоге получили бы то, что в Китае сейчас. Нет у нас в этом мире друзей, кто бы нас вытянул, если сами слабину дадим. Это лишь мы там могли тех же китайцев тянуть на своем горбу, и то, что получили взамен?
– Так в итоге что вы можете предложить?
– А что предлагать, сказано верно, – тут Валя взглянул на меня, – вера так вера, не хуже других. Как были страны католические и прочее, ну добавятся к ним еще и коммунистические, всего делов. И пропаганда нужна, чтобы веру разъяснять, ну а кто не послушает и впадет в ересь – с теми по закону. Конечно, задача не быстрая, никак не выйдет кавалерийским наскоком из мозгов выбить. Если у светила нашего будущего, Аркадия Стругацкого, что он с братом на пару напишет про «Понедельник в субботу», искренне ведь, что даже в Новый год отдыхать предосудительно, в отпуск на машине едва ли не криминал, ровно в шесть по трудовому законодательству с работы лишь отрицательные персонажи уходят, и вообще, трудовые будни – это праздники для нас. Ну а народ читал, посмеивался – и по-своему поступал. Любую самую лучшую идею можно довести до абсурда – заставь дурака богу молиться, он ладно бы себе, не жалко, тебе лоб расшибет! Как у Райкина, «чего крутится – привяжите к ноге динамо», где-то на компе должно быть, да вы ведь видели. Я же кому угодно, хоть вам, хоть товарищу Сталину скажу – на одном энтузиазме и сознательности далеко не уедешь, экспериментально установлено нашей историей. И уж совсем погано, когда энтузиазмом пытаются компенсировать руководящую дурь. Личное и общее должно быть в равновесии, это и называется диалектический подход. А вот разъяснять это массам – ну, в США к девяностым сумели даже внушить, что негры – это очень уважаемые люди.
– Товарищ Кунцевич, вы учиться собираетесь? – спросил Пономаренко. – Кстати, ознакомьтесь и подпишите. Ваше заявление о поступлении в Академию, которое вы забыли подать в установленный срок. Ну, эта беда невелика, место за вами зарезервировано. С осени и приступайте! Без отрыва от прочей работы – у наших прекрасных дам спросите, как они справляются, даже будучи обремененными семьей и детьми.
А как мы справляемся? Святая Бригита, мне ведь сегодня опять придется конспекты добывать – лекций, которые пропустила! И на экзамене в конце семестра знать все без поблажек! С осени пятьдесят первого, уже два курса, мы – Анна, я, мой муж, только Валя Кунцевич злостно уклоняется – учимся в Академии. Прежде это были просто курсы по подготовке сотрудников ВЧК, основанные сразу после русской Гражданской войны – в пятьдесят первом их не только переименовали, но и реорганизовали. Тогда и появился в Академии наш факультет.
– В двадцатые у чекистов, случалось, даже начального образования не было, если из крестьян. Потому первой задачей было дать хоть школьный курс, – объясняла мне Анна, – а сейчас в СССР семилетка обязательна, а сюда учиться фронтовики приходят, с практическим опытом оперативно-следственной работы. Ну, а если и попадется кто необразованный, для таких есть подготовительный факультет.
– Но даже в наше время, в будущем, готовили лишь контрразведчиков, оперсостав, переводчиков, технических специалистов, – дополнил слова Анны мой муж, – а такого факультета не было, это уже Пономаренко заслуга.
Политический факультет. Все для стабилизации своей власти и дестабилизации враждебной! Как осуществить революцию простую, или «бархатную», как это назовут в будущем, или «ползучую» (прототип второй из названных, термин товарища Грамши) – как «раскачивать лодку», нагнетая общественное мнение, грамотно вести пропаганду, проталкивать нужных политиков, вступать в политические союзы и, конечно, сочетать легальную деятельность с тайной, вплоть до террора, убийств. Соответственно – как грамотно играть на стороне власти, пресекая подобную деятельность противника. Как учитывать местные особенности – классовый состав населения, его религию, обычаи, экономику. Проведение избирательной кампании «своего» кандидата и срыв таковой у противника. Ну и контроль в спокойное время – отслеживание общественного мнения, выявление причин недовольства, персоналий, организации. Работа с различными «общественными объединениями», как направлять их деятельность мягко, но ненавязчиво, в нужную сторону. И непосредственно подрывная деятельность – у любого общества есть свои болевые точки, в массовой психологии, социальной сфере, экономике. Любая, самая лучшая идея может быть доведена даже не до абсурда, а до своей противоположности – русский великий химик Менделеев говорил: «Не бывает вредных веществ, бывают вредные концентрации». К примеру, американцы стремятся к свободе, это альфа и омега их представлений о правильном устройстве общества. Что же, это прекрасно – результатом вдумчивой работы может стать резкое противопоставление представлений о свободе в разных социальных и территориальных группах населения. Или – противостояние отдельных штатов и федерального правительства. Или отказ некоторых социальных групп под флагом личной свободы от исполнения своих обязательств перед обществом. Конечно, для реализации таких задач нужно время – и очень хорошие знания по психологии, индивидуальной и массовой, истории, музыке, медицине, страноведению. И все это тоже нам преподавалось!
Музыка тут при чем? Вот не знаю – но кто-то из ученых считает, что басовые ритмы, точнее низкие частоты, снижают активность коры головного мозга. Так что внедрение и продвижение соответствующей музыки может нанести недружественной стране куда больший урон, чем дивизия террористов. А если сделать частью молодежной моды потребление легких наркотиков, той же марихуаны, то в долгосрочном плане это может нанести больший вред, чем проигрыш противником немаленькой войны. В общем, современное воплощение древнего римского принципа «Разделяй и властвуй».
– Это было сильной стороной нашей партии большевиков, – говорил нам преподаватель, – когда эсэры замыкались на терроре, а меньшевики и прочие буржуазные партии на парламентаризме, именно большевики развивали комплексную программу. Даже враги говорили, что «большевистская пропаганда – главное их оружие». Ленин еще до революции 1905 года учил «не увлекаться лозунгами, не брезговать и малыми делами, повышающими авторитет партии в глазах масс». Ну, а его труд «Задачи отрядов революционной армии», написанный в девятьсот пятом на злобу дня, мы вчера подробно разбирали. Наша победа в Октябре не была случайностью. В Петрограде, всего за три дня до штурма Зимнего, контрреволюция пыталась организовать казачий крестный ход – который должен был перерасти в погром «безбожников», засевших в Советах под руководством «германского шпиона» Ленина. Заплатили атаманам, выдали водку рядовым станичникам, проинструктировали полковых попов. Казачьи полки должны были идти в полном вооружении, верхом, даже с артиллерией! Все было готово к шабашу – конечно, казаков было мало, в сравнении с численностью питерских рабочих, солдат запасных полков и матросов Балтфлота – но это были фронтовые части с боевым опытом и религиозным фанатизмом; надо было знать тех, дореволюционных казаков, их усердие в вере, чтоб понять, каково было большевистским агитаторам, посланным в казачьи казармы. Однако это удалось – казаки против революции не выступили. И мы победили!
Анна рассказывала мне, чем они занимались на Севере, обеспечивая информационную дымовую завесу вокруг подлодки из будущего. Как кормили американца мистера Эрла дезинформацией, и про операцию «Русские женщины – это наше национальное достояние», против падких на развлечение морячков с союзных торгашей. А что мы делали в Киеве (тоже ведь была пропагандистская война) и в Ленинграде в пятидесятом?
– Ваши таланты – это хорошо! – сказал Пономаренко. – Но система всегда будет лучше кустарщины. И как напишет ваш приятель товарищ Стругацкий, «долго внушать голодному, что он сыт, нельзя, не выдерживает психика». Вообще диалектика выходит: тактические вопросы решить можно «пожарной командой», а чтоб всерьез и надолго, нужна правильная стратегия и ресурс – которые без должного умения станут пустой тратой материала.
Факультет уже получил среди своих целых два неофициальных названия – «мадридский двор» и «иезуиты». Студенты – как бывшие «песцы» Северного флота, или ребята, на фронте служившие в СМЕРШ, так и девушки из наших училищ. Война осиротила многих – и если для мальчиков, оставшихся без родителей, учреждены (как и в иной истории) суворовские и нахимовские училища, то здесь придумали и для девочек-сирот особые школы ввести. И те из них, что в Москве и Ленинграде, находятся под особым патронажем «инквизиции» – а официально, нашего РИМа, Дома русско-итальянской моды (безобидная вывеска, ну а что за ней, посторонним знать не обязательно). И ведь вполне оправданно, что в старших классах воспитанниц обучают помимо прочего и актерскому мастерству – объясняя это для непосвященных тем, что по достижении семнадцатилетия (совершеннолетия, по советскому закону) лучшим из них будет предложена работа манекенщицами в РИМе (а это не только показ мод, но и театр – что позволяет под видом актерских курсов и мальчиков обучать).
Ну, а самым перспективным будет предложено продолжить учиться в Академии. Где будут, кроме социологии и психологии, и чисто боевые дисциплины – исходя из здравого рассуждения, что подобная деятельность вызовет у оппонента большое желание ее пресечь, не стесняясь в средствах. Контрразведывательная и диверсионная подготовка – это не наш профиль, но знать ее мы обязаны. Физкультура – гимнастика и бег, для разминки, в зале, на стадионе и на природе, бег по пересеченной местности «волчьим шагом», или совсем новое – с психорегуляцией, когда группой бежишь долго-долго и не устаешь. Плавание, рукопашный бой, холодное оружие (как нож, так и, например, палка и нунчаки), стрельба (как в тире, так и при прохождении лабиринта, или дуэль красящими шариками). Причем мы, девушки, приемы отрабатывали и в своей обычной одежде, не только в спортивных костюмах – «а мало ли когда вам придется». Хороших платьев было жалко – и мы шили тренировочные, такого же фасона (приталенное, юбка-клеш), но из толстой ткани и с застежкой спереди до низа (мой муж, увидев, сказал, «стиль сафари» – после как-то вышло, что и на улице я стала замечать женщин, так одетых). Нас учили быстро выхватить оружие и сразу стрелять, с бедра, не целясь (и даже руку за спину заложив и ствол из-под левого локтя выставив – конечно, так лишь совсем накоротке). Инне с первого курса это умение и на практике применить случилось, когда ее поздно вечером пытались ограбить, так было – две пули и два трупа, и поскольку личности были быстро опознаны как рецидивисты, по наколкам и отпечаткам пальцев, то от милиции к нашей Инночке была лишь претензия: «Зачем в головы стреляла, нам они для допроса были бы полезны». Так напугалась сильно – тогда действовала на автомате, а после чуть со страху в обморок не упала. «Это как же, если учили тебя в скоротечных огневых контактах бить в корпус – а попала одному в лоб, второму в висок, а если бы мимо? Ну, повезло тебе». Хотя вспоминаю, как в Киеве в сорок четвертом, когда бандеровцы меня и Анну хотели убить, и мне страшно до ужаса стало, уже когда завершилось все и трупы выносили.
И партийно-политическое воспитание! Пономаренко сказал – если его упустить, то при успехе проекта получим страшное: беспринципных авантюристов, профессионально обученных брать власть. Нам только кадры будущей перестройки готовить не хватает! Что также подразумевает процесс творческий – слышала я, что в будущем изучение марксизма-ленинизма было поставлено так, что вызывало лишь отвращение. А нам искренне верящие в успех коммунизма нужны!
– Кадровый резерв даже не для партии, а для высшего руководства, – сказала Анна. – Те, кто завтра, возможно, на самые высокие посты.
Это – путь к власти? И я когда-нибудь стану, как Анна – как бы ее ранг на итальянский перевести: чуть ниже министерского? Но еще я научилась, от Анны же, что власть – это не только и не столько права и пряники, сколько ответственность и тяжкая ноша. И дело тут не только в том, что в случае ошибки последует кара (ну а в случае, когда кто-то умышленно решит своим долгом пренебречь, то, как сказал Пономаренко, лучше этому гражданину сразу застрелиться). Но и в том, что я заглянула в будущее – и мне стало до ужаса страшно.
Там, в реальности двадцать первого века, под маской так называемой «толерантности» процветают самые гнусные пороки! Европейские города заполнили толпы грязных дикарей (я вовсе не расистка – но ведь есть разница между человеком, стремящимся к культуре, и тем, кто сознательно не желает подняться выше обезьяны?). Семьи объявлены пережитком. Дети мечтают стать бандитами и проститутками. Святые отцы – педофилы. Уголовные преступники – депутаты парламента. И продается, и покупается – абсолютно все (о святая Лаура, я вовсе не монашка и не аскет – но надо же и меру знать, нельзя измерять человека исключительно кошельком!).
И если тот мир одержит победу и здесь, в этой истории, это будет проигрыш не только Советов, но и моей Италии. Не только коммунизма, но и веры (значит, мир не справедлив, не гармоничен, и Творец отвернулся от него). Может, я говорю ересь, как с точки зрения коммунистической идеи, так и Святой Церкви? Но я так вижу картину – и не умею иначе.
И я пока не сделала ничего, чтобы отвратить торжество сатаны! Я не совершала подвигов, которые мне приписывают – это лишь в советско-итальянском фильме «Битва за Рим», о событиях сорок четвертого года, где меня играет некая Софи Шиколоне (еще не ставшая Лорен), я просто ангел мщения, убивающая немцев сотнями (мой муж сказал, «как Терминатор») и причастная решительно ко всем славным событиям! А ведь я еще не была партизанкой, когда повстречалась в Риме с моим рыцарем, он не отбивал меня от банды пьяных эсэсовцев в римском кафе, я не присутствовала с ним на исторической встрече в Ватикане, не высаживалась с подводной лодки на остров Санто-Стефания, спасать его святейшество из немецкой тюрьмы! И в поезде Гитлера не я спасла жизнь своему мужу, а он из-за меня там едва не погиб! Лишь наше венчание в соборе Святого Петра, по королевской церемонии, проводимое самим папой, было как в фильме (и даже платье у меня такое же). Но что в реальности, а не в кино я совершила полезного – кроме того, что в Киеве тогда застрелила двух бандеровских убийц? Даже не думая, что делаю, а лишь на автомате, «как учили» – а после был жуткий страх.
– Вы живые, они мертвы, – ответил мне муж, когда я рассказала ему, что чувствовала тогда, – а прочее неважно.
Я изнуряла себя тренировкой – готовясь к священному бою Света против Тьмы. Хорошо, что мой муж отнесся к этому с полным пониманием, сказав: а вдруг мне самой придется защищать свою жизнь? И он учил меня всему, что умел сам (хотя до его таланта мне далеко): стрельба из самого различного оружия, на скорость, из неудобного положения, по быстро движущимся и внезапно появляющимся мишеням, рукопашка, нож, бой в лесу, в здании, плавание и ныряние с аквалангом (до десяти метров – глубже мне было запрещено, «норматив для матросов-срочников, а ниже уже особенности есть»). Конечно, я всегда буду слабее противника-мужчины – но мой муж сказал, у меня отличная скорость и ловкость движений, «а при правильной технике большая сила и не нужна». Я тренировалась, мечтая, что буду прикрывать спину своему рыцарю. А он категорически отказывался даже слышать – чтобы я с ним вместе, и в бой! И до сих пор думает, что я не знаю, как он четыре года назад в Ташкенте чуть не погиб – мне после рассказывал про обычную командировку. А у меня чуть сердце не разорвалось, когда я узнала от… Нет, выдавать не стану – у женщин тоже есть свои секреты!
Я все-таки уговорила его дозволить мне прыгнуть с парашютом. И поняла, насколько он боится – он, не страшащийся абсолютно ничего! – что я как-то пострадаю! Он заставил меня пройти весь курс подготовки со всем тщанием – после медосмотра, признавшего меня абсолютно здоровой. Сначала был даже не самолет, а кусок кабины с люком, стоящий на козлах, чтобы научиться выпрыгивать правильно – упереться в края руками и ногами, затем резко оттолкнуться, максимально вперед, не коснувшись плечом края люка (иначе тебя может закрутить в прыжке). После меня подвесили на стропах в полуметре над землей, чтобы я научилась, за что тянуть, управляя куполом. Затем я спрыгивала с помоста (где-то с высоты моего роста), учась правильно приземляться, сразу на обе ноги, сведенные вместе, и падать на бок. Я выучила действия при нештатных ситуациях – если не отделится вытяжной фал, если основной парашют не раскроется, если тебя навалит на чужой купол (ногами пробежаться по нему в сторону), если тебя несет на крышу или стену дома (так же успеть пробежаться, пока твой купол не погас), и множество других случаев. А когда настал тот день, мой рыцарь лично проконтролировал укладку моих парашютов, основного и запасного, был в самолете рядом, сам прикрепил мне фал, и был за выпускающего, когда я прыгала. Было ли мне страшно тогда – нет, я абсолютно доверяла, что он сделал все, как если бы прыгал сам, ну а мне лишь лететь до земли! Самолет был Ан-2, условия самые простые – день, отличная видимость, почти безветрие, высота шестьсот метров, внизу ровное поле от горизонта до горизонта. И я оттолкнулась, как учили (не дожидаясь пинка или затрещины, которыми, как я слышала, инструктора выталкивают замешкавшихся новичков). «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», – рывок, и надо мной раскрывается купол, все было так, как мне рассказывали – а дальше лишь разворачиваться по ветру и смотреть, куда несет. И когда я приземлилась, то, к моему удивлению, мой рыцарь уже ждал меня там – после он сказал мне, что прыгал последним, как положено, но без фала, «чуть затяжным», и обогнал всех. А после в автобусе мы все (кроме меня и мужа прыгали еще шестеро) дружно пели «белый купол», и по рукам ходила фляжка – я, конечно, лишь пригубила.
Второй прыжок был труднее. И отчего-то было страшнее. Но я все же прыгнула – и полетела не вниз, а вслед за самолетом, болтаясь на фале! Дернуть за кольцо – нельзя, можно и себя, и самолет погубить!
Мой муж, стоя в люке, показал мне стропорез. Я кивнула, но вряд ли он мог это заметить. Он ударил по натянутому фалу, и я освободилась. «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», – и надо дергать кольцо, ведь принудительного раскрытия уже нет. Приземлилась нормально. Причиной происшествия было (к этому выводу пришла «комиссия по расследованию», тут же собранная на аэродроме), что вытяжной фал должен сначала оборвать некую предохранительную деталь внутри ранца, и лишь затем выводить парашют – считается, что веса парашютиста достаточно, чтобы развить требуемое усилие, но я оказалась слишком легкой! А надо было прыгать третий раз!
Для чего? Как сказал мой муж, значок парашютиста дают не за один, а за три прыжка, не просто так. Первый, на адреналине, легкий. Второй – там бывает по-настоящему страшно. Ну а третий – как показывает опыт, кто на него решился, тот так же легко прыгнет и в четвертый, и в десятый, и в сотый – без разницы.
– Нет, вы можете отказаться, товарищ Смоленцева!
Отказаться? Тогда выйдет, что и первые два раза будут напрасны, раз они «не в счет»? Да, было страшно. Но победа над собой – столь же важная победа. Так появился у меня значок с парашютиком – которым я горжусь не меньше, чем орденом Святого Сильвестра, полученным из рук самого папы за участие в поимке Гитлера. Ну а мой рыцарь хорошо знает, как погасить мое недовольство – вот отчего стоит ему меня коснуться, и я могу думать лишь об одном?
В сорок пятом у меня родились Петя и Анечка. В феврале пятьдесят первого – снова двойня, Сережа и Марк. Как я совмещала семью с тренировками и работой? Благодаря нашей «домоправительнице» Марье Степановне, приставленной от Пономаренко ко мне и Анне, двум нашим домработницам, тете Паша и тете Даше, и воспитательницам из детского сада, что находится в нашем же доме на первом этаже – и они часто сами утром забирали детей, а вечером приводили обратно. Ну и еще мы использовали «адмресурс», как выразился Пономаренко, привлекая в помощь девушек из упомянутых мной школ. Наш кадровый резерв, а еще (слова Анны) будущий клуб образцовых советских жен, которые уж точно не станут такими, как некая Боннэр! Их отчего-то «смолянками» зовут – знаю, что так было при царе!
– Смоленцевки, – поправила меня Анна. – Прости, Люся, но придется тебе быть на виду одной за нас двоих, я к известности точно не стремлюсь. И неужели тебе не нравится быть экспонатом истории? Кто у нас звезда киноэкрана, кандидатка в итальянские королевы и лицо «русско-итальянской моды», с фотографиями что в «Комсомолочке», что в ленинградском «Силуэте», прямо как у Ильфа и Петрова дочь Вандербильда? Ну а кто-то сокращает и до «смолянок», кому привычнее – ведь с тех пор и сорока лет не прошло.
И добавила с улыбкой:
– А иные, как наш Валя, наших девушек «лючиями» называют. Или ты не знала?
Что, серьезно? Я уже на улицу не выхожу, лицо вуалью не прикрыв – а то оглядываются, узнают! Даже когда с детьми гуляю, возле нашего дома. Поскольку детям свежий воздух нужен и движение, так врачи говорят. А я хочу, чтобы у моих детей было идеальное здоровье. Петя и Аня большие уже, прошлой осенью в школу пошли в первый класс, да и младшие из коляски выросли, ножками бегают. Дома я (с помощью Марьи Степановны и домработниц) справляюсь, ну а на прогулке иногда приходится кого-то из девушек просить на обед приехать и заодно помочь за нашим «детским садом» уследить: у меня четверо, у Ани трое, – а вдруг потеряются, разобьются, под машину попадут? Святая Мария, это выходит, что у меня уже и прислуга есть, как у какой-нибудь графини или герцогини? А как это с советскими принципами сочетается?
– Нормально сочетается, – ответила мне Анна. – Как, например, есть в Советской Армии такой генерал Петров, дважды Герой, важный пост сейчас занимает. А так как ранен был и обеих рук у него нет, то трое солдат-ординарцев при нем, для обслуги. Так и мы с тобой, Люся, пока важным делом занимаемся для советского государства, то и СССР заинтересован, чтобы нас домашние хлопоты не отвлекали. Есть особый приказ, что мы имеем право воспитанниц для стажировки привлекать – так что пользуйся!
Стараюсь не злоупотреблять – а лишь когда Марья Степановна с тетей Пашей и тетей Дашей справиться не могут. Мечтала когда-то в университет попасть, глядя на веселую и беззаботную жизнь римских студентов – а у меня сейчас минуты лишней нет! Кроме учебы и тренировок, еще и работа в РИМе – как заметил Пономаренко, в той истории мы свой советский стиль не создали, бездарно все возможности упустив, а это задача важнейшая, и в плане изживания у наших людей низкопоклонства перед западом и пропаганды советского образа жизни; а кроме того, есть идея провести отслеживание общественного мнения, «социологический эксперимент», а попросту – новые веяния моды как быстро будут распространяться и в каких общественных группах? Даже детям своим приходится тепло урывками отдавать. И попробуй объяснить это девчонкам, когда они видят на обложке, как я, нарядная, позирую, открывая дверцу «Победы»-кабриолета! После чего эти открытые «Победы» в России стали «лючиями» называть – забыв, что это имя предполагалось дать «Победам» итальянского выпуска. Нет у меня собственного автомобиля, хотя водить я обучена и по деньгам могу себе позволить – но зачем, если за мной всегда казенная машина заезжает? А как бы я в широкополой шляпке села в открытую машину, где даже шелковый шарф с головы сдувает? Однако фотография получилась эффектная. Перепечатанная и за границей, и не только в Италии, но и во Франции и США – как ответ на утверждения их газетеров, что в Советском Союзе женщины ходят исключительно в валенках и ватниках.
Звезда экрана – это преувеличение. Пока что я в кино снялась всего дважды. Первым был «Иван-тюльпан», где я Жерара Филипа в плен беру, мы с ним на шпагах сражаемся, а после катаемся по лесу верхом на медведях – по секрету скажу, это лошадки были, на которых нацепляли попоны, как шкуры, и медвежьи морды, только чтоб лап в кадре было не видно. А во втором фильме мы с Анной вместе были. Товарищи с киностудии считают, что у меня есть актерский талант – так что хотелось бы продолжить. А то даже обидно, что в русском фильме «Молодая гвардия» Любу Шевцову сыграла сама Люба Шевцова (в этой истории Краснодон был освобожден еще в декабре, так что молодогвардейцы все живые – а Сергей Тюленин так и вовсе под командой у моего мужа служит), ну а в «Битве за Рим» вместо меня какая-то Софи! Хотя мой рыцарь говорит, что я красивее ее и двигаюсь гораздо лучше! Конечно, если она в жизни, а не на экране, никогда не тренировалась, как я, не прыгала с парашютом, не ныряла с аквалангом, не стреляла из всех видов пехотного оружия – русского, немецкого, итальянского. И она, если и звезда, то в самом начале восхода, пока еще даже не Лорен, а Шиколоне! Уж в СССР я точно более известна сейчас, чем она! Это грех гордыни? Было бы грехом – как сказал мне муж, если бы я возгордилась. То есть сочла себя абсолютным совершенством, которому не надо дальше работать над собой.
Хорошо, что лето скоро. И каникулы у нас предусмотрены – может, даже удастся куда-нибудь съездить отдохнуть!

США. Ранчо где-то в Техасе.
Март 1953 г.

Когда-то в Британии, среди высшего общества, был распространен «сельский стиль жизни». Поскольку Лондон викторианских времен был ну очень грязным местом – оттого и любовь англичан к черным зонтикам и одежде, чтоб не была заметна оседающая на ткани жирная копоть, составляющая основной компонент лондонских туманов – и джентльмены предпочитали жить в своих поместьях, приглашая гостей. День проходил в прогулках по свежему воздуху, сдобренных развлечениями, вроде игры в крикет или стрельбы в цель, затем надлежало за обеденным столом оценить искусство хозяйских поваров. И конечно, попутно велись беседы – иногда праздные, а иногда и влекущие за собой принятие в парламенте нового закона, заключение торгового союза или объявление войны. Эпоха таких великосветских раутов завершилась с началом первой Великой войны – после которой очень немногие из британских аристократов могли содержать большие поместья с огромным штатом вышколенных слуг. Но эстафету подхватили за океаном – что стало не по карману английскому герцогу или графу, было вполне доступно американскому миллиардеру. И конечно, остался главный смысл подобных сборищ – обсудить, оценить и решить, вдали от чужих ушей (особенно репортеров).
– Итак, джентльмены, в наличии две новости, хорошая и плохая, – сказал хозяин, – касающиеся всех нас вместе взятых. Хорошая: наша сборная команда вышла в финал. Плохая: кто проиграет в финале, теряет все. При том что противник очень силен – и это я еще не принимаю в расчет возможные тузы в его рукаве.
– Цифры точные? – спросил второй из присутствующих. – А то, знаете, есть истина, есть ложь, и есть статистика, хе-хе! Русские ведь вполне могли и туману подпустить.
– Мои аналитики стоят денег, что я им плачу, – ответил первый. – Погрешность допускается, но не влияющая на главный вывод. Советы стабильно показывают экономический рост десять процентов в год, и это еще предельно осторожная оценка. Наш же показатель известен. Итог – лет через двадцать русский лагерь сравняется с нами по промышленной мощи и богатству. И дальше пойдет таким же темпом. Не боясь кризиса перепроизводства – этого не будет при советской плановой экономике. Где у нас возникла бы депрессия – русские просто направят избыточный продукт в долгосрочные проекты, великие стройки, развитие науки – да хоть снаряд на Луну запустят, как у месье Жюль Верна. Все это было бы прекрасно – вот только тот мир уже не будет нашим.
– Нет ли тут преувеличения? – спросил третий джентльмен. – Все ж слабо верится в русское вторжение через океан. Как и в то, что кто-то может вытеснить нас с наших традиционных рынков Нового Света, «зоны Монро». А уж в одном из вариантов, предложенных вашими аналитиками, сравнение нас с мелкими хозяйчиками, процветающими до прихода монополий полвека назад – не выдерживает никакой критики, если не прямо оскорбительно. Как вы представляете – распространение русских правил игры в нашей зоне? Не говоря уже о том, что американский дух индивидуализма совершенно не примет советской «колхозной» системы.
– Это одна из версий, – ответил хозяин. – Как пойдут события, когда будет пройдена «точка невозврата». Пропасть вроде той, куда уже вот-вот готова рухнуть Британская империя. Вам напомнить, что в начале века кузены были даже больше, чем мы сейчас – признанная всеми первая держава с ведущей экономикой и мировой валютой. И было лишь одно облачко на ясном небе – превосходство немецких товаров, при их лучшем качестве и дешевой цене, Германия экономически догоняла Британию так же, как сегодня русские – нас. Именно этот факт был главной причиной первой Великой войны – причем англичане оказались в лагере победителей, но это им не помогло. Джентльмены, я не буду повторять основные положения документа, с которыми вы все уже ознакомились. Я лишь констатирую факт, что фитиль под нами зажжен и отмеряет время. Пусть в конце будет даже не катастрофа (хотя и она не исключена), а «мягкая посадка», разница в данном случае не принципиальна.
– Наша экономическая помощь Европе? – спросил второй. – Или Маршалл ошибался, рассчитывая на каждый потраченный доллар получить пять?
– Если бы его план был применен ко всей Европе, – ответил первый джентльмен, – ну, может, кроме ее нищей восточной окраины, Польшу с Румынией можно было и Советам отдать, это непринципиально. Но русские подгребли под себя большую часть, с Германией и Италией. Что остается нам – Франция и Англия, которые все еще трепыхаются, пытаясь вести свою игру (та история с биржей показала, что даже лягушатников рано сбрасывать со счетов), Испания, что категорически отказывается идти на политические уступки, желая, вот ужас, самой распоряжаться в своих внутренних делах – лавируя между нами и Советами с Ватиканом. Выходит, что мы в полной мере можем гра… «помощь оказать» лишь мелочи – Бельгии, Голландии, Дании, огрызку Норвегии и Португалии. Этого не хватит для успешного решения наших проблем!
– Все ж верится слабо, – сказал второй, – чтобы русские, и превосходили нас в товарной массе, в удовлетворении потребностей рынка?
– Вот это привезено из СССР, – ответил хозяин, доставая и ставя на стол предметы. – Ничего секретного, продаются в магазинах в Ленинграде и Москве, и, наверное, не только там. Это – транзисторный радиоприемник. Вам напомнить, когда была запатентована сама возможность заменить лампы кристаллами? Телевизор русского производства не привезли, но прошу поверить на слово, они есть, и качеством нисколько не хуже наших. Или взгляните на эту фотографию – русские парни ездят по своей тайге и колхозным дорогам вот на этом.
– Похоже на самые первые наши автомобили, – заметил второй. – Мотоциклетное седло на моторе и четыре колеса. А это на «жестяную Лиззи» похоже, только ужатую вдвое и открытую. Зачем русским эти недоделки?
– Затем, что они пройдут там, куда даже на джипе не сунуться, – сказал хозяин. – Причем зимой передние колеса могут лыжами заменяться. Или же на все четыре ставят шины-поплавки, тогда это еще и плавает, или ходит по болоту. И стоит гораздо дешевле, чем джип. Такие «квадроциклы», как удалось узнать, у Советов не только в продажу идут, но и в армию. И важно, что русские до самой идеи додумались сами, а не переняли у нас. А как вам вот такая игрушка для взрослых – кубик с разноцветными гранями, которые можно крутить! Попробуйте, джентльмены – и подумайте, какие миллионы заработал бы у нас тот, кто это придумал? И вот это – пластиковая кукла, которую можете купить там в любом киоске. Что в ней революционного, помимо пропорций – не ребенка, а взрослой женщины? Да то, что они делаются в разных образах – и дети будут не играть с одной, раз купили, и рынок затоварен, а требовать от родителей коллекцию собрать, покупать новые. Гениальнейшее маркетинговое решение! И поверьте, таких идей у русских много. Собственных – а не подражание кому-то. У нас на глазах русский медведь сбрасывает шкуру и превращается в кого-то еще более опасного – столь же сильного, но также и быстрого, ловкого, умного.
– А может быть, если известная вам гипотеза справедлива, это влияние тех, из-за Двери?
– Может быть, – сказал хозяин, – но вряд ли решающее. «Короля играет окружение» истинно не только в политике. Если даже и так, то все русское общество оказалось в целом готово принять и подхватить привнесенное. Но тогда – так ли уж важно, что дало первый толчок? А существенно – что русские нас обгоняют. Даже в том, что мы считали своим.
– Я прочел все очень внимательно, – сказал четвертый джентльмен, – но не понял главного: какой вывод? Вы бьете тревогу, но не предлагаете, как потушить пожар. Или это то, о чем я подумал? Действительно, не стоило сейчас писать, что единственным выходом будет новая великая война – по крайней мере, пока в строй не встанет новое поколение, этой войны не видевшее.
– Нет, – ответил первый джентльмен, – война не исключена, но на самый последний выход. Ведь глупо начинать, когда нет полной уверенности в победе – иначе можно кончить как германский неудачник.
– Тогда что остается? – задумчиво произнес второй. – Если причина – это слишком быстрый русский рост, значит, его надо замедлить. Для чего вовсе не обязательна война «горячая» – конкурентная бывает не менее жестока. Только, пожалуйста, не надо авантюр, как три года назад – а ведь я тогда вас предупреждал! Зачем состязаться с противником на его поле в том, в чем он силен? О нет, я вовсе не призываю к пацифизму, военная сила будет нужна, чтоб воспользоваться нашим перевесом, снять плоды победы, но ни в коем случае не для первого сокрушающего удара. Эта китайская война и вызванный ею интерес ко всему восточному… Может, они были и желтые макаки, но с головой – и отлично понимали, что когда враг силен, надо сначала разложить его изнутри, поколебать его веру. Русские не тот противник, кого можно голой силой сломать – а вот то, что они уже больше двух веков, со времен их Петра, равняются на Европу и видят в ней пример для подражания, это уже их слабость!
– Уже нет, – сказал третий, джентльмен лощеного аристократического вида. – Они раскопали Аркаим. И усиленно проводят пропаганду и внутри себя, и вовне. Что «мы не Запад и не Восток, мы Север». Должно быть, Сталин тоже понял то, что заметили вы.
– Но пока они еще не сумели полностью перевернуть свое мышление, – ответил второй, – не говоря уже, что для многочисленного слоя их интеллигенции, то есть наиболее активной части электората, мы по-прежнему являемся образцом. Так что этот факт говорит лишь, что нам надо действовать быстро и решительно. Пропаганда наших ценностей, нашего образа жизни должна стать таким же значимым нашим оружием, как Бомбы! И лично я намерен сделать крупные вложения в Голливуд, раз этот бизнес приобретет в ближайшие годы такой вес…
– Вам не привыкать, – съязвил первый. – Сколько вы заработали на прокате русского «Индианы Джонса»?
– А вы что-то имеете против? – с вызовом ответил второй. – И замечу, что герой фильма – это американский парень Индиана, а не русский Иван! Не знаю, на что надеялись русские, снимая в своих фильмах, и не в одном, а в трех, такого героя – если только не предположить, что гипотеза «из будущего» и в самом деле правда. Кстати, даже в таком случае есть приятное следствие: в том мире Америка существует и не побеждена! По крайней мере, так было в годах семидесятых-восьмидесятых этого столетия.
– Отчего же не раньше? – спросил третий. – А вдруг фильм снят, например, в шестьдесят третьем? А Третья мировая началась через пару лет?
– Я не напрасно плачу своим экспертам, – отрезал второй. – Они просмотрели кадры, всех актеров этих фильмов, включая второстепенные роли. С задачей найти кого-нибудь из живущих сегодня – пусть и постаревшими на десять, двадцать лет. И не только наших – всех, уже сколько-то известных в мире кино. Не обнаружили никого! Зато нашли нечто другое.
И он выложил на стол две пачки фотографий, как колоды карт.
– Это – кадры из русских фильмов про Индиану. А вот это снято уже на местности, моими людьми. Если актеры, игравшие в фильмах, могли еще и не родиться, то места, где велись натурные съемки, вполне могут уже существовать? Так и оказалось: вход в храм Грааля – это сокровищница Эль-Хазне, древний город Петра в Трансиордании. Внутренние интерьеры не соответствуют, очевидно, их снимали в другом месте, но и входа достаточно. Набатейский храм эпохи эллинизма – как видите, изображения храма и даже окружающих скал почти идентичны, что не удивительно: и сам храм целиком вырезан из скалы! Разница лишь вот в этой разрушенной колонне, которая в фильме целая, ну и еще в некоторых мелочах. Эксперты, исследовавшие каждый дюйм изображений, уверены, что это абсолютно одно и то же здание, только в фильме оно показано после реставрации! Возможна, конечно, мастерски точная копия, но зачем? Туристы и археологи посещают сокровищницу довольно давно, еще в 20-х годах рядом был построен отель. Однако никаких съемок фильма и работ по реставрации здесь никогда не проводилось – установлено достоверно!
Далее. Венеция. Вот Гранд-канал. Вот это – собор Санта-Марии де Салюта XVII века. Загадочная библиотека – это церковь Святого Варнавы XVIII века. Кадры совпадают даже во многих деталях, но и здесь никаких съемок русские до войны не проводили, тем более про Индиану Джонса. Хотя вообще в Венеции нередко снимали кино, но делать это тайно, под другим названием, какой в этом смысл? Однако же вывод, джентльмены – если Дверь существует (а теперь вероятность этого существенно возросла), то она ведет в гораздо более позднее время, чем двадцать-тридцать лет вперед. Что оставляет нам надежду.
Допустим, русские хорошо умеют воевать, так уж исторически сложилось. Зато кто в мире сильнее нас в искусстве рекламы, в умении продать даже лед эскимосам или песок бедуинам? Мы должны теперь сделать все, чтобы убедить электорат соцлагеря в сладости жизни людей свободного мира! Фильмы, радиопропаганда, реклама наших товаров – да что угодно, черт побери! Тем более, это еще и расширит наш рынок.
– Останется лишь убедить в том русских, – ухмыльнулся третий, – чтобы они пустили нас на свою территорию.
– А не вы ли когда-то убеждали нас, что при должных затратах на рекламу можно даже протащить ниггера в Белый дом? – ответил второй. – Учитесь у кузенов, джентльмены! Я не понимаю, каким местом думали ослы в Госдепе, когда в ультимативной форме требовали от Советов не только открыть свои рынки для наших товаров, но и гарантировать их обязательную квоту, «не меньше такой-то доли от всех». Это можно предлагать тем, о кого вы ноги вытираете – а русские пока что от того далеки! И так уж сложилось, джентльмены, что из всех присутствующих мне больше всех довелось общаться с советскими. Так я заметил одну важную особенность: когда на них с нажимом, с угрозами, это их не пугает, а мобилизует – зато наше показное дружелюбие может размягчить. Оттого, если мы не хотим проиграть, то должны категорически отказаться от оскорблений в их адрес, не дразнить медведя, или дракона, да какая разница! Пусть уж этим занимаются маргиналы – но ни в коем случае не наши официальные лица! Тезис, что «славянская раса – это не белая, а более низшая раса», приводит к тому, что нас уже сравнивают с Гитлером, и не коммунистические, а вполне респектабельные европейские газеты. А этот идиот месье Фаньер уже дошел до того, что и у нас в Штатах ищет зараженных коммунистическим зомбовирусом – представляю, как аплодируют этому в Кремле. Высокомерие есть грех, джентльмены, для пользы дела бывает полезно назвать лучшим другом самого грязного и вонючего дикаря.
– Зачем самому мараться? – спросил третий. – Можно поручить своему дворецкому или секретарю. Чтобы он озвучил вашу волю названной вами неуважаемой персоне.
– Я не случайно привел вам пример британцев, – сказал второй. – Газетные передовицы с фотографиями «Мухаммад Идрис принят в Букингемском дворце». Голозадый бандит из ливийской пустыни, пусть самый наглый из тамошних главарей, под которым ходит больше головорезов, чем под прочими, – был принят как монарх цивилизованной державы! Перелет на реактивной «комете» из Каира в Лондон, прием у самой королевы, и маневры британской армии, где перед этим дикарем вывели в поле сотню танков и пару тысяч солдат. Как думаете, усомнится ли он, с его кругозором, кто в мире самая сильная держава – те, кто его принимали, чью мощь видел он лично, или какие-то русские и итальянцы? Его доставят обратно, на такой же «комете», и подарят кучу оружия, включая десяток легких танков «Стюарт», три десятка броневиков, сотню грузовиков и джипов, а также какое-то барахло лично для него. Взамен даже не попросят об услуге, а искренне удивятся, отчего столь великая фигура еще не правитель суверенной Ливии – которая пока что, по чудовищной несправедливости, принадлежит итальянцам, которых храбрые англичане десять лет назад в тех же песках били, как шакалов, целыми акрами считая итальянских пленных. Что будет дальше, продолжать? Информация точная, даже по части количества и состава подарков – передана моими людьми из Лондона. Вот как надо работать, джентльмены!
– Что ж у тех же кузенов так обломилось в Афганистане? – спросил первый. – Точно так же раздавали деньги и оружие вождям местных дикарей, подбивая их к набегам на советскую территорию. Вот только те, кто послушали, назад не вернулись – после чего благоразумные соседи тотчас разделили меж собой их земли, стада, женщин. Теперь афганцы охотно принимают от англичан дары, но идти через русскую границу не спешат, придумывая самые разные отговорки. Вы уверены, что когда этого Мухаммада убьют, на его место найдется другой – или будет как в Афганистане?
– А нам какая разница? – вмешался четвертый. – Расходы небольшие. Лично мне ливийский проект кузенов кажется очень перспективным – особенно если подтвердится информация о богатстве нефтяных месторождений Киреинаки. Но применительно к Советам? После того, как они успешно подавили партизан в своих западных землях, сделав то, что и немцам в войну не удалось. Может, клопиные укусы через границу и нанесут русскому медведю какой-то урон – но вряд ли критический. А скорее, лишь разозлят!
– Отчего же клопы? – удивился второй. – Бациллы и вирусы еще мельче, однако могут свести в могилу самый здоровый организм. Думаю, что внутри советского лагеря можно найти недовольных. Забыл, кто из европейцев, Макиавелли или Борджиа, изрек, что чтобы уничтожить вашего врага, не обязательно нанимать убийцу, а достаточно устроить, чтобы у врага вашего врага под рукой вовремя нож оказался.
– Джентльмены, это все хорошо, но слишком длительно, – заявил первый. – Нам же сейчас крайне необходима информация. Есть ли за столом еще один игрок, причем с очень сильными картами, или же мы имеем дело с чрезмерным воображением наших экспертов плюс блеф Советов? Я полагаю, что полученный ответ будет стоить даже некоторых потерь, как политических, так и материальных. И если нам действительно представляется такой случай – когда интересующие нас фигуры будут пребывать в нашей относительной досягаемости, то грех будет упустить такой шанс!
– Даже ценой возможной войны с Советами? – спросил второй. – И помнится, вы нечто подобное говорили три года назад, и чем это кончилось, Шанхаем? А в этот раз?
– В самом худшем случае электорат будет недоволен, если еще пара десятков тысяч американских парней вознесутся на небеса в жареном виде, – усмехнулся первый, – но строго говоря, нам-то до того какое дело, мы ведь не собираемся бороться за голоса избирателей, в нашей самой справедливой политической системе? Или вы полагаете, что лишь в шахматах оправдана жертва ради последующего выигрыша, или даже просто ради улучшения позиции?
– А вы, простите, себя видите игроком, а не фигурой на доске? – ответил второй. – А если у кого-то на сей счет другое мнение? «Своей крови не прощаем никому» – у советских ведь не было раньше этого правила, у кого они его взяли, уж не у тех ли, кого мы пытаемся вытащить на свет? И если в ответ что-то подобное шанхайскому подарку, даже не на Манхеттен, а нам на головы прилетит? Если мы узнали, где соберутся интересующие нас лица – то думаете, на той стороне не могут аналогично?
– Вам подойдет объяснение: я устал бояться? – сказал первый. – Играть с чувством, что сейчас придет кто-то и вышвырнет из-за стола. Или, если вам ближе шахматы – тринадцать лет назад, отдыхая на Кубе, я имел честь побеседовать с самим Капабланкой. И мне запомнилась его фраза: «Самое неприятное для меня, когда ход противника мне непонятен. Когда я точно знаю, что играю с мастером – и его даже внешне безобидный ход пешкой может означать мат через десять ходов, но я не вижу его замысла, хотя достоверно, что таковой есть». Мы сейчас в таком же положении, джентльмены, пусть вас не успокаивает отсутствие видимых прямых угроз! Советы развернули бурную деятельность, и каждый их ход – это приближение нашего конца, а если мы этого не видим, то тем хуже для нас. Даже в ближней перспективе – как строить бизнес-планы при наличии неопределенности?
– Если Дверь есть, то нам это пока не слишком мешает, – произнес третий. – Если принять за правду, что Джо совместно с теми, или без них, предпочитает мирное, конкурентное состязание, то мы еще не проиграли! И кстати, тогда выходит, что мы ошибались с версией «Лазарев – это аналог нашего Хэллси, отправленный в тысяча восемьсот какой-то год», если русские не считают войну неизбежной?
– «Что было бы, если Нимитца, Хэллси, Спрюэнса, или хоть Одзаву отправить в год 1904-й, при том что там ему дадут карт-бланш и все ресурсы на создание флота – с каким счетом и в чью пользу будет Ютланд», – повторил первый. – Логично тогда, что послали моряка, а не сухопутного, если нацеливались не на эту, а уже на Третью мировую, которая по определению будет прежде всего морской. И если Лазареву по официальной биографии было чуть за сорок, когда он совершал свои подвиги против немцев, то пятьдесят пять, даже шестьдесят – это самый расцвет для главкома. Дальше уже перебор – но считаем, что до 1965 года он вполне на своем месте. Ну, а факт, что Сталин упорно не желает нас допускать до Двери, говорит лишь о том, что ни он, ни его партнеры не допускают возможности с нами договориться. То есть твердо взяли курс на войну. Как это сочетается с их на вид миролюбивой политикой? Да очень просто, джентльмены: если в их плане стоит не нападать самим, а сделать что-то такое, что мы вынуждены будем объявить войну первыми? Альтернативой чему будет наш полный упадок. Нас теснят не стреляя, а когда мы возмущаемся, то… У меня лично стойкое ощущение, что мы сейчас в положении индейцев, подписавших с бледнолицыми очередной договор о вечном мире. Не знаю, как вы, но я устал думать, что, возможно, над нашими головами подвешен топор. Как там было в записке на имя президента: достоверный ответ может быть получен лишь в непосредственной беседе с кем-то из «пришельцев»? Я очень хочу его получить, чтобы дальше жить спокойно!
– Позвольте спросить, а отчего все завязано на одного Лазарева, – спросил второй, – если нам нужен ответ на вопрос, есть Дверь или нет? Ну и картина того мира, в общих чертах. Подойдет любой из членов экипажа субмарины, даже из нижних чинов!
– А вы представляете, как трудно работать в СССР? – ответил первый. – Да, пытались найти не одного Лазарева, я говорил со своим другом из Лэнгли в том числе и об этом. Информация, которая легко может быть получена в любой свободной стране, у Советов требует целой разведывательной операции! Во Франции вы можете просто прийти к тому, кто что-то знает, показать доллары и задать вопрос – ну а в СССР любой землекоп или грузчик позовет милиционера, и если вы с диппаспортом, то вас вышлют, а если вы нелегал, я искренне вам не позавидую. Составляя список экипажа «моржихи», мы потеряли несколько десятков агентов – большей частью из местных, которых не жалко. Но удалось узнать, что еще в войну экипаж К-25 был разбавлен людьми из этого времени (если гипотеза верна). И все, кого нашим людям удалось найти и побеседовать – например, в качестве журналиста из ГДР, собирающего сведения о подвигах русских подводников, – утверждают, что они именно из таких, добавленных. И называют разные фамилии, говоря о своих сослуживцах – головоломка не сходится, установить, кто есть кто, невозможно.
– У каждого человека есть биография, – сказал второй. – Родители, семья. Школа, где он учился. Дом, где он рос, и соседи, друзья. След, который трудно замести или подделать. И которого не будет у пришельцев. Или – если кого-то из экипажа, пришедших из будущего, сочли более полезным использовать на берегу, то явно не на рядовых должностях? Значит, надо смотреть на карьерный рост, не объяснимый иными причинами.
– Думали и об этом, – ответил первый, – но у русских за последние сорок лет творилось черт знает что! Та война, затем революция, Гражданская – когда все перемешивалось и летело к чертям. Чекистские расстрелы, беспризорщина, детские дома – и «кто был ничем, тот станет всем». Да и последняя война весьма способствовала карьере тех, кто талантлив. Как, например, жена Лазарева – достоверно установлено, что она жила до войны в Ленинграде, отец ее был простым рабочим на верфи, и ее саму у нас бы не взяли даже служанкой в приличный дом. Парни из Лэнгли стараются – но это даже не иголку в стоге сена искать, а булавочную головку в огромной куче крапивы, разбирая голыми руками.
– Я бы еще обратил внимание на некоего Смоленцева, – задумчиво произнес второй, – что-то уж очень ему везет.
– Надо знать русских, с их культом героев, – сказал первый. – Обычный головорез, неплохо обученный, кому сначала поручили папу вытащить. Затем кому-то в Москве при подборе кандидатуры охотников на Гитлера, пришла в голову мысль сделать культовую фигуру. Ну, а Гиммлер в пятидесятом пошел уже довеском. Если нам повезет поймать этого героя при какой-нибудь новой его миссии, то будьте уверены, вопросы ему зададим. Ну а пока Лазарев – единственная фигура, в инаковости которой мы не сомневаемся. Я голосую за то, чтобы продолжить нашу игру!
– «Своей крови мы не прощаем», – покачал головой второй. – А если вы правы и это правило не Сталина, а тех, кто за Дверью? Мне еще жить не надоело!
– А разве речь о том идет? – вмешался третий. – Как я понял, предполагается всего лишь нейтрализовать объект. Доставить, получить информацию – ну а после как раз вступить в переговоры, именно с теми, с кем надо, а не с их кремлевской марионеткой.
– И кто ответит при неудаче? – спросил четвертый. – И перед русскими, и перед Конгрессом?
– Коул, заместитель директора ЦРУ, – сказал первый, – в существование Двери не посвящен, но истинный патриот Америки. Знает лишь, что порученная ему миссия чрезвычайно важна для нашей национальной безопасности и при успехе будет столь же щедро вознаграждена. И готов принять, что при провале – он будет ответственным за все. Просит лишь, чтоб даже в этом случае назначили пенсию его семье.
– Тогда принято, – заметил третий, – стоит попробовать. Я за, джентльмены.
– Принято, – сказал четвертый, – стоит попытаться, чем ждать, что проиграем.
– А я воздержусь, – сказал второй. – Как бы не стало, что не только без прибыли, но и не останемся при своих.

Одесса. Привоз.
12 мая 1953 г.

Кто на Привозе не был, тот Одессы не знает.
Место, где официально продается все для народа, от хлеба до ботинок. А неофициально можно купить и продать абсолютно все – конечно, если ты знаешь, к кому обратиться, и к тебе относятся с доверием. При царе, красных, белых, немцах с румынами, Советской власти и незалежной Украине – менялись лишь люди и номенклатура предлагаемых товаров, а сам принцип оставался незыблем. А одесские старожилы утверждают, что суржик, который нередко можно услышать на Привозе, это исключительно местный язык, имеющий с западенским суржиком лишь некоторое сходство, не более того (например, нет в языке западенцев слов с греческими или сербскими корнями) – так что Привоз даже на звание микроэтноса может претендовать.
Рассказывают, что году в сорок шестом или сорок седьмом некий селянин здесь пытался продать кому-то танк, «с румын остался, в сарае стоит, хозяйство от лихих людей охранять». Но сначала не сошлись в цене, а затем узнали те, кто надо, примчались и имущество изъяли. Причем хозяин возражал, «что пулеметы закон иметь запрещает – а про танк ничего не сказано». Какая кара в итоге его постигла, история умалчивает – а танк передали на Одесскую киностудию, реквизитом. В конечном счете между уважаемыми людьми Привоза и Советской властью было достигнуто некое согласие – первые не имеют дела с «политикой», а также опасными товарами вроде оружия и взрывчатки, вторая зарывает глаза на что, в УК именуется мелкой спекуляцией (пресечь полностью которую не то чтоб было бы невозможно, но потребовало бы совершенно дикого расхода ресурсов и напряжения сил – а одесской милиции, УГРО и ОБХС и без того было чем заняться).
Так что матрос с французского парохода «Дюшарм», ставшего на разгрузку в Одесском порту, не привлекал ничьего внимания, неспешно прогуливаясь по Привозу в это утро с большой сумкой в руках. Тут таких персонажей было – и если не нарушаешь порядок, не мешаешь другим, никому ты не интересен. Как и факт, что в некоем месте в обговоренное время к нему подошел интеллегентного вида человек в очках, по виду великовозрастный студент (а вот это была личность в Одессе известная, откликающаяся на прозвище Самуилыч, он числился администатором в ресторане «Южная роза», реально отвечал там за музыкальную часть и славился умением откуда-то доставать свежие записи «не нашей» эстрады). Он быстро переговорил о чем-то с французом – после чего из сумки морячка было извлечено с полдюжины пластинок в конвертах с яркими разноцветными этикетками. Один из конвертов был еще и обернут прозрачной пленкой – фирменная упаковка, свидетельствующая о подлинности и свежести товара.
Матрос вернулся на свой пароход довольный – за пустяковое поручение, что дал ему месье Лапорт, свеженазначенный помощник капитана, никогда прежде не бывший в Одессе, он получит дополнительную плату почти как за весь этот рейс, причем в долларах, а не в обесценивающихся франках. А Самуилыч знал лишь, что пластинку в обертке он должен будет отдать тому, кто придет с условленными словами, ни в коем случае не вскрывая упаковку и не пытаясь проиграть музыку.
И никто из названных лиц не знал, что месье Лапорт (личность совершенно неприметная и в Одессе почти не сходившая на берег) в действительности работал даже не на французское Сюртэ, а на американскую разведку. Ну, а эта пластинка еще сыграет свою роль.

Москва. Коммунальная квартира на Чистых Прудах.
16 мая 1953 г.

Семь часов вечера. Все пришли с работы, толкутся на кухне, готовя обед.
– А мы скоро в отпуск с мамой поедем, – гордо сказал Санька, вертящийся под ногами у взрослых (скучно в комнате одному сидеть). – На корабле поплывем, по Черному морю.
– Саня! – одернула сына Мария Степановна. – Тебе ж сказано было! Болтун – это…
– Находка для шпиона, – уныло повторил Саня. – Мам, так нет их тут! Американские шпионы – это, ну, как Лешка Пыжик из дома десять – на вид мутные, так и высматривают, чего навредить. Это правда, что они нас больными считают – какой-то вирус вдохнули и стали коммунистами? Ну а тут свои все…
– И мы никому не скажем, – подхватила Катя. – Марь Степановна, а там и сама Смоленцева будет? Расскажете потом?
– Если что увижу, – улыбнулась соседка. – Кому отпуск, а кому работа. Чтоб товарищей Смоленцеву и Лазареву быт не отвлекал от государственных забот. Они – люди большие и занятые. Ну а я кто – фельдшер без диплома, почти всю жизнь при муже по заставам, сейчас лишь полегче стало жить.
Катя пожала плечами. Прибедняется соседка – и сама еще ничего, для ее возраста, и одевается у самой Смоленцевой (вместе с Анной Лазаревой, которая аж инструктор ЦК КПСС и самому Сталину докладывает). И муж у нее: был командиром-пограничником, теперь в МГБ служит в немалом чине. Так что при расселении ее очередь первая ехать всей семьей в отдельную квартиру. И будет жалко – во-первых, хоть и не высокомерная она, и будет, наверное, искренне приглашать, «заглядывайте», но это все же не то. А во-вторых, еще неизвестно, кто вместо нее в две смежные комнаты въедет – а вдруг какой-нибудь хам и скандалист?
Затем, и думать нечего, Сеню с Людой отселят. Так как Люда зимой родила (и души не чает в своем Жорике). И ее благоверный Сенечка даже из института ушел на завод (правда, техником, а не к станку), но говорил, под обещание от предприятия жилплощадь предоставить – а семейным сейчас обычно уже не комнаты дают, а однушки в новостройках (хотя в панельных домах и лифта нет, и потолки низкие, и место часто на самой окраине). Но все же свое жилье, не коммуна – не надо в очередь выстраиваться утром у ванной или туалета, и на кухне решать, кто прежде конфорки займет, а кому подождать с готовкой. И тоже вопрос, кого взамен вселят – наверное, каких-нибудь провинциалов, или вообще деревенских.
Ну, а Вера Матвеевна, наверное, в своей комнате до конца жизни останется. Если жила в этом доме еще с прошлого века (тыща восемьсот какой-то год), не барыней, конечно, прислугой. Муж у нее в Гражданскую сгинул, сына еще перед войной убили на Халхин-Голе, дочь за лейтенанта вышла в мае сорок первого, вместе с ним уехала в Белосток, почти на самой границе, так там вместе и пропали. А она хлопочет, на одну пенсию, раньше еще где-то вахтершей сидела, теперь, говорит, ходить далеко не могу. И соседям рада помочь, чем может, – и мы ей тоже, когда нужно было. Хотя бы и с новыми жильцами она так же ужилась!
Ну а мы с Петенькой… Он хочет, чтобы сын был, придется согласиться! Но лучше так, чтоб лето еще можно было отдохнуть, съездить куда-нибудь. На Рижское взморье, как в пятьдесят первом, вместе с Марией Степановной и ее мужем, майором – который всю дорогу за рулем был, а то «москвич» купили, а Петя водить не умеет! Так что лучше поездом, спокойнее так. Или на теплоходе, по Волге – как канал прорыли, от Химок можно до Астрахани плыть!
– Но тогда, Петя, мне надо еще раз к Смоленцевой сходить в «Итальянскую моду», а то мне надеть будет нечего! Ну, Петенька, не морщись, я не бриллианты прошу, как всякие там в мире капитала! Разве тебе не приятно, когда я с тобой рядом буду красивой и нарядной, одетой по последней моде?
– А лучше как в кино, – сказала Люда, заглянувшая на кухню, сама в халате и непричесанная – «муж работает, жена красивая». Только там это слова вовсе не положительной героини?
А что плохого? Ведь дважды два всегда четыре, а не пять, кто бы это ни говорил? Как мы раньше жили – во всем нуждаясь, новые туфли купить было событием! Ну а теперь все налаживаться стало, цены снижают каждый год, жить действительно стало лучше – товарищу Сталину спасибо!
И вдруг все это прекратится – если завтра снова война, и придется всем пояса затянуть? Марь Степановна не только «Комсомолочку» приносит прочесть, толстый такой журнал с «русско-итальянскими модами», но и «За рубежом», где пишут, что о наших советских людях думают в мире капитала. «Славянская раса – это не белая раса», а каково в Америке «не белым», это известно еще по довоенному фильму с Орловой. Или про «коммуновирус», вот даже Санек запомнил – что «коммунизм – это заразная болезнь». А раз их власть дозволяет такое печатать, значит и сама так думает. Как Гитлер, который тоже ведь когда-то притворялся приятелем и даже пакт заключил! Но товарищ Сталин, выходит, знал, раз мы еще с первых пятилеток к войне готовились? И теперь он тоже говорит, что империализм никогда с самим нашим существованием не смирится! Значит, снова будет война, теперь уже с атомными бомбами! Это пока лишь можно чуть отдохнуть, хорошо пожить! Чтоб, даже если до старости, как Вера Матвеевна, не доживем – было, что вспомнить.
– Петенька! Давай вместе наш бюджет посчитаем. Сколько я завтра могу у Смоленцевой потратить?

Валентин Кунцевич.
Москва, 16 мая 1953 г.

Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть. И пофиг, кто эти слова говорит у Маяковского! Поскольку именно они соответствуют моему настроению сейчас!
Скоро одиннадцать лет, как мы здесь. Из 2012 года попали в 1942-й, в самое пекло войны. Девять нас было, отряд подводного спецназа СФ, прикомандированный к атомной подводной лодке «Воронеж», – куда после бросала нас судьба, приказ и оперативная обстановка, даже перечислить сложно. Никелевые рудники Петсамо, Невские пороги, Днепровский вал. Варшава, Будапешт, Рим. Зееловские высоты за Одером и охота на фюрера. А был еще ночной абордаж в Атлантике – о котором не расскажу никому и никогда, подписку давал.
В год Победы (в этой реальности сорок четвертый, а не сорок пятый) гуляли мы на этом самом месте – перед тем, как снова разлететься в разные края по делам службы. Ленинские горы над Москвой-рекой, откуда вся столица как на ладони. Были мы тут: наш отец-Адмирал, Юрка со своей итальяночкой, я – и она , которая со мной никогда не будет, поскольку не просто «другому отдана», но и искренне того любит. Не догадывается, что я, как краском Иван Варава из неснятого пока здесь фильма «Офицеры» – «Любочка, у меня нет никого кроме вас». Когда меня тут убьют, вдруг я в параллельной реальности воскресну или вселюсь в кого-то, как когда-то в фантастических книжках читал? Хорошо бы в иной  год сорок четвертый попасть, до того, как она  погибнет, двух недель до освобождения Белоруссии не дожив (и свободная еще). Отобью я ее  от фрицев «и будем мы жить долго и счастливо, вместе состаримся и умрем в один день». Тьфу, ну и мысли в голову лезут! Тридцать лет мне (по Кукину), возраст вершины. И пока что я на тренировке, хоть в дуэли, хоть в спарринге, хоть на полосе препятствий, молодым щеглам фору даю. А «молодые» в наших войсках – это минимум год срочной отслужившие «с отличием». Только воевать им уже не пришлось – в строй встали те, кто в Отечественную были еще мальцами.
– Валентин Сергеевич! Что с вами?
Машенька – красавица, комсомолка, спортсменка, а еще сестричка из нашего госпиталя. Когда я спросил из любопытства, как это она с такой легкостью с работы отпрашивается всякий раз, как я за ней заезжаю – время-то сталинское, суровое (хотя даже в реальности за опоздание или прогул в ГУЛАГ не сажают – это было максимальным  из предусмотренных наказаний, реально применяемым редко и против злостных нарушителей трудовой дисциплины, «в запой ушел, три дня на работе не появлялся») – то в осадок выпал, услышав от главврача:
– Вы, товарищ Кунцевич, дважды Герой и были ранены и контужены, исполняя интернациональный долг в народном Китае. А потому пусть вас наша медработник сопровождает, как бы не вышло чего. На то и особое распоряжение есть!
Ранение и контузия были, в самом конце того китайского рейда, когда «мустанги» нашу колонну атаковали, и приложило меня слегка осколком (хорошо, в бронике был – отделался легко). Но с тех пор все зажило давно – и сейчас я хоть в космонавты (которых нет пока) или в олимпийскую сборную (если бы дозволили, успел бы, хоть в Лондон в сорок восьмом, хоть в Хельсинки в прошлом году). Вот только, Машенька-Мария, как бы ты мне даже при нужде медпомощь оказывала, если в руках у тебя лишь крохотная сумочка и свернутый зонтик, а не докторский саквояж с аптечкой? Знакомы мы с октября пятидесятого, как я после тех китайских приключений лечился – только встречаемся урывками, когда я в Москве, «сто часов вдвоем» – вот крутятся в голове слова песни из иных времен. А в этом мире женщины ждать умеют – грешен, использовал я возможности нашей Конторы в личных целях, чтобы проследить, нет ли у Марии еще кого-то кроме меня, и сомневаюсь, чтобы в веке двадцать первом девушка стала бы ждать так, третий год уже скоро! Хотя «особое распоряжение» догадываюсь кто отдал и зачем – из всех, кто из будущего попали, я последним неокольцованным хожу, и ясно, что лишь проверенной и надежной дозволят к носителю одной из высших тайн СССР подойти. Так, может, и нет никакой любви, а есть приказ, вот вызвали Машеньку куда надо и сказали: «Или поедешь в Магадан лагерной медсестричкой, или совет да любовь и еще регулярные тайные доклады о благонадежности супруга»? Вот потому я окольцеваться и не спешу.
«Продолжается освободительная борьба китайского народа против империалистических агрессоров и их гоминьдановских пособников. Войска Народно-освободительной армии провели успешное наступление в провинции Хубэй…»
Голос из репродуктора. В будущем времени про эти рупоры на столбах забыли давно (хотя где-то они еще висят, для нужд гражданской обороны), а здесь они исправно работают как радиоточки – новости, музыка, и конечно, когда надо народ о чем-то срочно оповестить. Война в Китае, в иной реальности завершившаяся в сорок девятом, тут идет до сих пор – потому что, разбив японцев в сорок пятом, из Маньчжурии мы не ушли, ее промышленную базу в руки Мао не передавали. И вообще, Маньчжоу-го – это не Китай, а вполне себе государство, признанное СССР еще до сорок пятого – так что сидит в Харбине Пу И «парадным императором», а при нем товарищ Гао Ган, тот самый, что и в нашей реальности предлагал Сталину сделать Маньчжурию союзной республикой СССР, а после волей Мао выгнанный из КПК за «антипартийную деятельность». И в Пекине правит товарищ Ван Мин (еще один исключенный ревизионист, в иной истории), а вот Мао в тот самый кризис пятидесятого в Сиани под американскую атомную бомбу попал и через четыре месяца от лучевой болезни помер. Не было в этом мире Хиросимы и Нагасаки, поскольку пиндосы с Бомбой к осени сорок пятого банально не успели (в том числе и по нашей вине – когда уран из Конго до их «Манхеттена» не доехал), зато были Сиань, Шанхайский порт и Синьчжун – все в Китае, год пятидесятый, две американские Бомбы, одна наша. После чего Москва и Вашингтон договорились воевать до последнего китайца, но самим непосредственно не лезть. Так и воюют до сих пор.
– А ведь Китай сейчас – это как наша революция и Гражданская! – говорит Маша, заметив, что я прислушиваюсь, и решив поддержать тему. – И через много лет живущие там при коммунизме будут завидовать тем, кто сейчас историю творит!
Эх, Машенька, твое счастье, что ты войну лишь по агиткам представляешь (твой год рождения тридцать второй, и то папа у тебя под Ржевом погиб, а мать в оккупации сгинула, тебя лишь успели эвакуировать куда-то на Урал). А я вблизи видел: Китай – это как бы у нас Гражданская, где большинство составляли бы не «красные» и «белые», а всякие батьки-атаманы, и затянулась до сорок первого года (да и после не стихла бы). Может, и станет Китай когда-нибудь и тут первой экономикой мира – а сейчас там относительная цивилизация лишь у побережья (Шанхай, как в кино про Индиану Джонса). А материковые провинции – это даже не средневековье, нищета жуткая: там деревянными лопатами землю копают, потому что стальная – это такая же ценность, как в мое время в хозяйстве бензопила или мотоплуг. И Дикий Запад по китайской мерке – это образец законности и порядка, а китайская мечта – это «чтоб вооруженный человек не мог тебя убить просто потому, что ему захотелось». Кто про кровавый и бессмысленный русский бунт писал, тот китайского бунта не видел – когда человеческая жизнь дешевле, чем один патрон, и казнят самыми зверскими способами, самый гуманный из которых – это закапывание заживо (зачем убивать, если после все равно хоронить). Но я тебя, Маша, разубеждать не буду – не всем же быть злыми циниками вроде меня? Пусть лучше в пресветлом будущем в памяти лишь светлое остается. Или это особенность лишь нашего менталитета – как Куприн (ни разу не большевик) написал «Тост», возвышенный рассказ, «а как бы прекрасно жить в ту великую эпоху», ну а в Китае это проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен».
– А Ли Юншен – это, наверное, как китайский Щорс или Чапаев? И ты видел его, и с ним говорил?
Я его и назначил героем – вот только сказать о том права не имею! Если официально американскую авиабазу брал «китайский партизанский отряд», так после надо публике командира предъявить – я и выбрал самого толкового из наших подручных китаез и прямо на месте, своей властью, произвел в капитаны (как в сорок втором под Ленинградом маршал Говоров нашего Ваську Гаврилова из капитанов сразу в подполковники, при штурме Мги). А дальше – статья в «Правде» с портретом и срочно сочиненная «правильная» биография пламенно-твердокаменного борца за народное дело, и заочный приговор от Чан Кайши, ну а как к своим вышли, то и наша Звезда Героя (первый и пока единственный китаец с этой наградой) и направление в военную академию в Москву, с категорическим указанием «если подготовлен, принять, а если не подготовлен – подготовить и принять». С учетом того что китайцы-артиллеристы траекторию снаряда рисовали прямой линией и в точке над целью – излом вертикально вниз, «товарищ командир, так правильно – летит, затем устает и падает», задача «подготовить» была не простой – но Юншен справился, и сейчас грызет гранит советской военной науки. Может, и станет китайским Жуковым: если у генералиссимуса  Чан Кайши реальное образование и опыт – это лейтенант японской императорской армии (битой нами в хлам), а подавляющее большинство его «генералов» свой чин за деньги купили. Надеюсь, что в этой реальности никакой «культурной революции» и боев на Даманском не будет. Хотя бы в память о том, как в этой реальности мы вместе дрались против общего врага. До сих пор снится мне по ночам – как мы на мосту через Хуанхэ американцев брали в ножи, чтобы путь на тот берег открыть. Или парашюты американского десанта над деревней – а я, наводя ДШК, кричу второму номеру: «Ленту давай, а то приземлятся, и нам хана!»
Ну ненавижу я пиндосов проклятых – за все, что они сделали лично мне в той истории. За разваленный СССР, за нищету девяностых, как мама со мной мыкалась без денег и работы, а отец, профессор и доктор наук, тридцать с лишним лет отработавший в советской оборонке и уволенный по сокращению, должен был сторожем на автостоянке работать, где его в девяносто седьмом задавили пьяные мажоры, которых «не нашли». И не надо мне про «внутренние причины» говорить – ЦРУ ведь тоже к тому руку приложило, «ради государственных интересов США»? Значит, американцы лично передо мной за все ответят, назначил  я их для себя виновными, и точка! Поскольку со своими предателями наша Контора разберется, а до врагов забугорных дотянуться могут лишь такие, как я!
Вернулись мы из того рейда – меньше половины тех, кто на ту сторону уходил. Базу ВВС США взяли (не только фрицы могут в «Бранденбург» играть), новейшие и секретные бомбардировщики В-47 в Союз перегнали на изучение (один экземпляр и сейчас в авиамузее в Монино стоит). Назад прорывались по гоминьдановской территории, как Ковпак по немецким тылам. И долг еще за нами, выжившими, остался – когда ту территорию освободят, место найти, где мы своих схоронили в общей могиле, русских и китайцев, и танком проехали, с землей сровняв, чтоб не осквернили – и памятник поставить, в честь той нашей победы. Когда так и не взлетели оттуда В-47 с атомными бомбами на Иркутск, Красноярск, Алма-Ату, Ташкент! И пролился дождь заслуженных наград на всех причастных (включая и тех, кто не ходил, а на связи был или чего-то обеспечивал). Юншену, я сказал уже, Героя и Академию. Летчикам, что трофеи перегоняли, тоже по звезде. Ну а мне, как Федоту-стрельцу из ненаписанной пока тут басни, – «нá тебе пятак на водку, и пошел отсюда вон».
– Товарищ Кунцевич, кто дал вам право творить произвол в захваченных деревнях? Самочинно создавать «комитеты защиты революции», отряды защиты революции, выдавать им оружие и прямо побуждать бедноту к убийствам без суда и следствия? Причем во главе упомянутых «комитетов» нередко оказывались лица с прямо антисоветскими, мелкобуржуазными убеждениями.
– Учитывая, что в данной деревне советская власть на момент вступления в данный населенный пункт моего отряда не была установлена, сознательной пролетариат, устойчиво стоящий на позициях марксизма-ленинизма, отсутствовал как класс, – то власть передавалась срочно избранному комитету из состава беднейшего крестьянства, которое безусловно является одним из вернейших союзников Советского государства. Во главе ставился один из представителей крестьянства, в наибольшей степени выразивший свои симпатии СССР – к сожалению, часто бывало, что в силу малой образованности члены комитета не понимали всех тонкостей политики советского руководства. Комитет, как единственный законный орган власти в настоящий момент в данной деревне, осуждал и ликвидировал представителей класса эксплуататоров и их приспешников. При этом, в силу местной специфики, исполнителями казни допускалась излишняя жестокость.
– Товарищ Кунцевич, вам известно, что решение о полной ликвидации эксплуататорских классов в Китае не было принято ни ЦК ВКП(б), ни ЦК КПК? Так на основании чего вы проводили свой политический курс, без консультации с ответственными представителями указанных органов?
– В связи с острой военной обстановкой и пребыванием нашего отряда в глубоком тылу противника, провести консультации с ЦК ВКП(б) не представлялось возможным. А позиция ЦК КПК и ее лидера Мао Цзедуна на текущий момент вызывает сомнения в плане ее соответствия политической линии СССР.
– Товарищ Кунцевич, вам известно, что самосуды, грабеж и погромы – это методы мелкобуржуазные, кулацко-эсеровские либо левацко-троцкистские, но никак не большевистские. Партия сурово осудила подобные перегибы и не допускает их в практике социалистических преобразований в деревне в освобожденных странах Восточной Европы, в Корее и Маньчжурии. Вы троцкист, или мелкобуржуазный националист?
– Насколько я понимаю, речь идет о территориях, которые находились под контролем вооруженных сил Чан Кайши? Где Советской власти до того не было и нет. Заверяю и могу доказать, что с нашей стороны никаких случаев мародерства и жестокого обращения не допускалось. Воздействие на местное население осуществлялось исключительно методами агитации на собранных митингах. Ликвидировались, или брались под стражу, лишь вооруженные сторонники Чан Кайши – для недопущения их противодействия установлению Советской власти. К сожалению, вновь созданные комитеты защиты революции, в силу незнания последних решений ЦК ВКП(б), неправильного понимания значения социалистической законности и местной специфики, излишне жестоко расправлялись с переданными им представителями эксплуататорских классов. Что нередко происходило уже после ухода отряда из данной деревни – так что противодействовать этому мы физически не могли.
– Товарищ Кунцевич, были частые случаи, когда расправы с «врагами народа и революции» проходили буквально у вас на глазах, чему вы никак не препятствовали. Причем убийствами занимались не только уполномоченные вами члены комитетов и отрядов, но и совершенно посторонние люди!
– Товарищ Пономаренко, это был народный энтузиазм, вследствие привлечения беднейшего крестьянства к активной политической жизни. Когда годами страдавшие бедняки расправлялись с кровососами-мироедами. И мы не препятствовали этому, считая, что, во-первых, местным лучше известна степень виновности каждого, а во-вторых, не желая восстанавливать новосозданные комитеты против Советской власти. Что имело немаловажное значение, так как исключительно с разрешения вновь созданных органов власти мы могли использовать местные ресурсы для пополнения запасов отряда.
Научился я уже, в этом времени – в подтверждение каждого своего дела приводить цитату из классиков и изрекать в свое оправдание, «с видом бодрым и придурковатым». А о чем я тогда подлинно думал, промолчу – пиндосам и чанкайшистам ежа в штаны запустить, чем больше им с мятежом разбираться, тем меньше останется нас ловить. Ну а сколько китайцев при этом поляжет – это судьба, кисмет, иншалла – кому суждено от пули, тот не утонет. И в своей постели не помрет – насчет себя я иллюзий не строю. Юрка Смоленцев, тоже из наших, «будущенцев», ас покруче меня, и Отечественную прошел без царапины, а в сорок пятом, когда «водопроводчиков» генерала Исии брали, уже при отходе, возле самолета, шальной осколок словил – и слава богу, не насмерть, римлянку свою вдовой не оставил. Так что речь идет лишь о том, сколько пиндосов и их прислужников я упокоить успею, пока сам не вознесусь – с государственной точки зрения, хороший выйдет размен, уже больше сотни набралось, а будет и несколько сотен, и за одного меня! В этом смысл своего существования вижу – и когда перед богом предстану, если он есть, то с чистой совестью скажу ему, что сделал мир чище и лучше. Даже если на отдельном этапе это тактические неудобства приносит.
– Валь, ты хоть понял, за что к тебе претензии? – говорил мне Смоленцев. – Дохлых американцев не жалко, но зачем из-за собственной мести весь СССР подставлять? Пономаренко на тебя взъелся, поскольку по твоей вине и американской жалобе дело открыто в Международном уголовном суде при ООН! И подтереться этой бумажкой мы не можем, так как сами учреждение этой конторы пробивали для наказания будущих «лейтенантов Колли», а потому заинтересованы, чтоб у этого суда авторитет был! На кой черт тебе самому зверствовать, да еще чтоб не наши  живые свидетели оставались – свалил бы всю грязную работу на Юншена. Спасибо, что твою личность все ж не установили, кто такой «Куницин», в Маньчжурии и белоэмигрантов полно, и «в рейде погиб» прокатило. Но Пономаренко сказал, тебе еще одну Звезду вешать – это все равно что вывести на сцену под прожектора, а так как бюрократию не отменить, то и устроили тебе этот «партийный суд», чтоб притянуть за уши повод. Думай впредь, даже когда святая месть!
Под трибунал не отдали, и то ладно. Со свидетелями и впрямь нехорошо получилось: на будущее учту, что не наши и живые – это не есть гут! Ладно хоть, заплатили не пятак, а все положенное, со всеми надбавками («за фронтовые», за звание, за Героя). При том, что я и так на полном гособеспечении – в командировке, само собой, койка-пайка-продаттестат, но и здесь, в Москве, за роскошную четырехкомнатную квартиру не плачу ни копейки (по закону, даже единожды Герои Советского Союза от этого освобождены). По здешней мерке, отдельные квартиры прежде всего семейным положены, а одинокие, как я, даже с чинами и заслугами, не редкость что и в коммуналке живут – но «вы ведь женитесь когда-нибудь, товарищ Кунцевич, и детей заведете?» Ценят все же в этом времени нас, из будущего гостей – за что мы честно стараемся долг отдать!
А жизнь в сталинском СССР очень даже ничего, хоть по мерке двадцать первого века. Если, конечно, ты перед Отечеством заслуги имеешь. Навороченной электроники и Интернета нет – а все остальное, лично у меня, гораздо выше качеством, чем там. Может быть, у отца-профессора в лучшие времена так было – но я с восемьдесят восьмого года, плохо помню. Положим, что мы, с нашим особым статусом, заслугами и наградами, это случай отдельный – но не верьте всяким там солженицынам и новодворским, что в сталинском СССР было как в казарме с рабами! Вера была всеобщая, что завтра будет лучше, чем вчера, и что мы к самому передовому общественному строю принадлежим и живем не просто так, а ради высшей цели, своим трудом ее приближая – а это дорогого стоит! И видели конкретные подтверждения всего этого – новые дома строятся, и вовсе не партчиновникам там квартиры дают, но и простым пролетариям. Цены снижают первого апреля каждый год, это лишь при Хрущеве у нас отменили (не оттого и пошло про «день дурака»?). В магазинах все новые товары появляются, вполне доступные для народа (одежда, обувь, книги, бытовая техника). Соцкультбыт работает хорошо – медицина, образование, пенсии. И не забудьте, в это время полно еще живых свидетелей, помнивших, как было при царе, а также в разруху при Гражданской и после, и в недавно совсем минувшую войну! Так что изменения к лучшему невооруженным глазом видны – и постоянно новые добавляются. В нашей истории когда это прекратилось, тогда и начался застой. Ну а тут СССР пока еще на взлете, на разгоне. И дай бог, чтоб реализовался второй шанс. Если Сталин и прочие – знают.
Пока что, раз денежное довольствие выдали по полной, я сорок тысяч рублей (образца 1947 года) потратил на автомобиль ЗИМ – который и по стандартам далеких будущих времен весьма неплох. Ход мягкий, в салон хоть всемером садись, в дверцы входишь почти не пригибаясь. Есть ремни и даже подушки безопасности (уже из будущего заимствование – правда, пока лишь в «добровольной» комплектации), и по самому максимуму печка и даже кондиционер (и на холод, и на жару)! Хотя бензин жрет как грузовик – но ничего, не разорюсь. Даже перекрашивать машину не стал – казенным «черным вороном» оставил. Историю вспомнив, из бесконечно далекой уже прошлой жизни моей (от хорошего знакомого слышал) – время позднего СССР, и некий большой начальник где-то на северах (но сохранивший за собой жилплощадь в столице) привез свою любимую дочу поступать в универ (парня бы около себя придержал, ну а девочка там одичает). Жена у него то ли померла, то ли сбежала, дочку воспитывал один, и к семнадцати годам это дите имело жизненный опыт и охоты на медведя, и управления грузовиком. И чтоб девочка не толкалась по утрам в метро, папа подарил ей списанную «волгу», Газ-24 – как положено, черного цвета (каковых в частном владении отродясь не бывало). Студенточка, привыкшая к северам и рулю «камаза», ездила как Шумахер, искренне считая гайцов милейшими людьми, а вовсе не первыми врагам автовладельцев, «за все годы хоть бы кто и когда остановил» – не понимая, что среди «мастеров машинного доения» просто не было желающих связываться с транспортом на вид из серьезной Конторы. Так и я, с погонами полковника и за рулем черного ЗИМа выгляжу как офицер-порученец или адъютант какого-то очень большого чина – с соответствующим отношением здешних гайцов (тут они называются ОРУД), штраф пока не платил ни разу (хотя и старался не слишком борзеть). А с гаражом не проблема, при «генеральском» доме есть прямо во дворе, да и на улице оставить – какой идиот найдется, чтоб ЗИМ угонять? Впрочем, и автоугоны пока что в милицейской статистике намного большая редкость, чем были в наше время. И ехать по Москве сейчас одно удовольствие, после московских пробок двадцать первого века. Когда-то я дату старого фильма по машинам в кадре определял: «Волга-21» после пятьдесят восьмого, «Москвич-408» с середины шестидесятых, и так далее. Но вот здесь я бы затруднился ответить. Потому что самые частые машины на улицах (грузовиков не касаюсь) – это «Победа», «Москвич-401» (в девичестве «Опель-кадет») и «Пионер», в иной истории известный нам как «Фольксваген-жук», бывший на конвейере до конца восьмидесятых. Ну а тут его не только камрады из ГДР гонят на наш рынок, но и у нас собирают. Хотя «победы» все ж перевешивают – они в большинстве казенные, ну а малолитражки – частные. Следует еще учесть, что «победы» на военном учете состоят (и теоретически могут быть мобилизованы), ну а «москвичи» и «жуки» для армии интереса не представляют (как и Советская Армия поздних времен на горбатых «запорожцах» никогда не ездила). И цены – «победа» сейчас чуть меньше двадцати тысяч стоит (в обычной комплектации – полноприводная, ее еще «борзой» зовут из-за высокой посадки, дороже, как и открытая версия-кабриолет), ну а «москвич» до девяти не дотягивает, «пионер» примерно столько же. До сорок девятого года, когда бензин был централизованно (по лимитам), частные авто были большой редкостью, которую себе позволить мог разве что лауреат Сталинской премии. Кстати, если вы думаете, что в сталинском СССР личное автовладение категорически не поощрялось, то поинтересуйтесь историей завода КИМ, который после стал «Москвичом» – и какая марка должна была на нем выпускаться еще в 1940 году (и даже сделали их штук пятьсот).
Что такое лимит – вспомните Ильфа и Петрова, за что жильцы выпороли Лоханкина: ну подумаешь, лампочку в туалете забыл выключить, много ли нагорит? Фиг вам – в те времена на квартиру выделялась квота, сколько-то киловатт-часов, и ответственные товарищи еженедельно приходили счетчик проверять, и если уже потратили, то вас отключаем, и до конца месяца сидите в темноте. Точно так же было с бензином – учреждениям выделялось на каждый месяц, и как хочешь, так вертись. И если какой заслуженный товарищ свою машину имел (хоть Герой или лауреат), заправляться он мог лишь за счет конторы, к которой был прикреплен. Но сейчас, когда пошла нефть из Поволжья, не с одного Баку, да и румынское Плоешти гонит к нам половину – появились уже бензозаправки, отпускающие всем желающим, пока еще мало, десяток на всю Москву, но народ у нас не избалован. И фильмы появились, где положительные герои на личных автомобилях, то есть автовладение советской моралью не осуждается. Сразу частников на улицах стало прибавляться – буквально каждый месяц разницу замечаешь.
К тому же «победа», успех советского автопрома, – редкий случай, когда нам удалось оказаться в автостроении впереди планеты всей: поставьте рядом «победу» и «эмку» (или «мерседес», «форд», «фиат» – выпуска сороковых), сразу разницу увидите. У прежних машин – кузов на массивной раме, крылья и подножки наружу, при тех же общих габаритах, внутри тесно, багажника нет, вещи только на крышу привязать. А «победа» – это новое поколение: несущий кузов-понтон, все убрано внутрь, сидишь удобно, локтями не пихаешь соседа, багажник в корме, и форма обтекаемая, скорость больше, расход бензина меньше. Все это станет и на западе стандартом в пятидесятые, но «победа» – это 1946 год! Сделана добротно, выпущена огромным тиражом (в нашей истории – за четверть миллиона экземпляров, а тут, наверное, и побольше выйдет). И внутри все на уровне – расположение приборов и рычагов удобное, даже радиоприемник есть и часы (для этих годов редкость). Единственный минус – это покатый задок (и то, вспомните машины двухтысячных, как часто у них похожая форма была), и сквозь крохотное окошко ничего позади не видно, за корму обзор как у грузовика. Так у «эмки» с этим не лучше – и движение пока еще не настолько интенсивное, сделать окно побольше можно, но выйдет дороже, так как кузов несущий, и задняя панель тоже в общей прочности и жесткости участвует. Усиливать придется – как я сказал, есть и «победа»-кабриолет, со срезанным верхом, только стоит заметно дороже. А так кузов прочный, сталь почти что броня – помню, как «победу» еще в той жизни видел, в начале двухтысячных, у отца моего приятеля, резво бегала на дачу и по плохим дорогам, это сколько же было машине лет?
Здесь же идет активное сотрудничество с ГДР и народной Италией. «Катюша» и «Лючия» – те же «победы», соответственно с мерседесовским мотором или с начинкой от «Фиата». А в «Формуле-1» наши с самого начала плотно корешились с итальянцами с задачей проверки перспективных технических решений – подобно тому, как в авиации из победителя на кубок Шнейдера, гоночного «супермарина», после вырос знаменитый истребитель «Спитфайр». Конечно, «Формула-1» декларируется как действо мирное и аполитичное, ну-ну! Вот скажите, чем военная техника от гражданской отличается – тем, что работает в гораздо более напряженном режиме, тут экономичность по-другому меряют: если тебя подобьют, то и говорить не о чем, а потому выжимают из конструкции лишние километры в час, пусть и ценой меньшего срока службы (до Победы еще дожить надо) и больших текущих затрат. И машины для автогонок – к чему ближе? Какой случай отдельные узлы и технические решения отработать, а что гласность, открытость и соревнования, так еще лучше, с аналогами вероятного противника сравнить еще до того, как придется платить кровью! Так что еще поглядим на чемпионов «Формулы» в этой истории – а впрочем, Шумахер здесь в ГДР родится через шестнадцать лет, так что тоже за соцлагерь будет выступать! Пока же, поскольку развитие советского автопрома признано стратегической задачей, кооперация идет: от нас ресурсы, спонсорская помощь, участие в конструировании, от немцев и итальянцев – их доля передовых идей. И нет в этой истории шарашек, куда бы немцев к нам вывозили, нехай лучше у себя работают, а мы оценим результат.
Не идеалист я, а много повидавший циник. Но на Москву глядя, вспоминаю песню про «лучший город земли». Нет небоскребов «Москвы-сити» – зато стоят уже сталинские высотки (которые в иной истории Сталин все увидеть не успел), все восемь (к семи известным у нас добавилось здание Наркомтяжмаша в Зарядье, в нашей истории на его основании была возведена гостиница «Россия»). Кстати, интересно, а отчего к ним слово «небоскребы» не прижилось – из-за борьбы с иностранщиной? Ведь по всем показателям подходят? Или оттого, что и в Америке небоскребы – это где они друг к другу лепятся, как на каком-нибудь Манхеттене, ну а отдельно стоящие дома-башни так не называют? Ну, а по окраинам уже кварталы панельных пятиэтажек (вообще-то не советское изобретение, первые такие дома – это Швеция, тридцатые, ну а массово уже Франция, восстановление разрушенного в войну). И на вид Москва нисколько не хуже какого-нибудь Парижа, где (поверьте мне как свидетелю) в рабочих кварталах съемная комнатка, вода в колонке на улице, а удобства будкой во дворе – это обычный уровень жизни для конца сороковых, даже если ты не люпмен, не «клошар». А в солнечной Италии, где уже девять лет как социализм (правда, с «европейским» оттенком – не только частные лавочки, кафе, автомастерские и парикмахерские, но и заводы могут быть «колхозами», в собственности акционеров), никак не могут привыкнуть, что безработным и бесквартирным ты не можешь быть в принципе и право на бесплатные образование и медицину – это тоже твое святое. Да ведь и в иное время, сравнивая жизнь «у нас и там», по умолчанию берут инженера, учителя, врача, ну и прочих «манаждеров» – вынося за скобки, а сколько стоило в СССР и за границей высшее образование получить?
В здешнем СССР высшее образование тоже не бесплатное. На мой взгляд, правильно – нет желания диплом «просто так, в запас» получать, заодно от армии откосив. Но нередко бывает, когда ты уже в процессе обучения (иногда даже еще в школе, если юный гений) заключаешь договор с будущим работодателем, заводом или НИИ, и тебе все оплачивают, взамен на твое обязательство после отработать не три года по закону, а сверх того еще столько, за сколько тебе обеспечили. И есть многочисленные льготы (для отслуживших в армии или отработавших на производстве). Потому и Мария сейчас пока младшим медперсоналом работает, готовясь в институт. Даже служба пэпээсником в милиции считается вполне почетной для будущих юристов. Так что возрастной и социальный состав студентов здесь сильно отличается от того, что было в иной истории через полвека – сидят в аудиториях не только и не столько вчерашние десятиклассники, но и мужики под тридцатник, и даже старше. Учиться ведь не поздно никогда!
Это было заметно на Первом молодежном фестивале, год 1948-й. В иной истории он был на год раньше, в Праге. В этой – в Берлине, сразу после восстановления его в статусе столицы ГДР вместо «временной» в Штутгарте. Слышал, что Сталин, прочтя об истории фестивального движения, там совершенно не оправдавшего надежд на продвижении в мире образа СССР, отнесся с прохладцей к идее – «опять фарцовщиков плодить»? И что за беззубый лозунг, «за мир и дружбу», безотносительно к политике – так и будем перед мировым капиталом разоружаться и свои позиции сдавать? В итоге фестиваль прошел с оттенком борьбы двух систем и выяснением, при которой молодежи лучше живется. В пятидесятом, когда едва до большой войны не дошло и товарищ Роммель всерьез был готов, вместе с Советской Армией, к «дранг нах Париж», было не до фестиваля. Новый намечается в 1954 году – ну, посмотрим!
Народ на московских улицах выглядит вполне прилично. Если мужчины, особенно кто помоложе, часто в полувоенном, то и это не от бедности (как сразу после Победы и на гражданке обмундирование донашивали), а от того, что у молодежи наблюдается явное желание косить под защитников отечества и одеваться в стиле «милитари», как, например, «летчицкие» куртки-кожаны или ботинки-берцы (я бы их на марш-бросок не надел – но внешне очень похоже). Ну а женщины «устали от сапог и шинелей» и рады случаю нарядными быть, тем более что день солнечный и очень теплый для середины мая – кто-то уже в одних платьях, юбки по моде длинные и широкие, как парашюты, (нет еще «мини», и брюки женщинам считается нормой лишь на производстве носить). Когда ветер все эти солнце-клеш раздувает, то кажется, что модницы сейчас взлетят – и на Машеньке все развевается с ног до головы, она озабоченно пытается все на себе придержать, а особенно шляпку, не принято еще ходить с непокрытой головой. Идем мы с ней чинно, под ручку, по парку на Ленинских горах, возле нового здания МГУ, которое рядом возвышается ориентиром. Девять лет назад тут лишь тропинки были протоптанные среди кустов – а сейчас уже аллеи, скамейки, фонари. Публика гуляет – какой-то пехотный капитан мне козырнул и на красавицу рядом со мной с завистью покосился. Были мы с Машей уже и на ВДНХ, и в Третьяковке, в театрах, в кино на всех премьерах, даже на футбол Мария со мной ходила (мужики, оцените!) – за кого я болею? ну конечно за своих, ЦДСА, еще не ЦСКА! – а сейчас, в день погожий, просто захотелось по природе пройтись.
– Ой! – Мария вздрогнула и ко мне прижалась.
На аллее нам четверо навстречу, самого хулиганистого вида. Девушке страшно, а мне весело – разомнусь сейчас! На тренировке я и с четверкой работал – а эти явно не срочники из спецуры. И с необходимой обороной здесь полный порядок, особенно с учетом личностей сторон – теоретически, если на темной улице мне попадется какой-нибудь рецидивист Степка Гугнявый и я его как собаку пристрелю, даже без агрессии с его стороны, а после скажу, что он на меня напал, то с высочайшей вероятностью мне поверят на слово и разбираться не будут. Хотя если в вышеописанную ситуацию подставить простого советского гражданина (вместо любой из сторон), то тут возможны варианты. Этих я валить насмерть не буду, не пиндосы все ж – лишь морды набью и по печенкам настучу, чтоб культурно отдыхать не мешали!
Нет, не решились. Даже дорогу уступили. Вблизи на бандюганов не похожи, обычная рабочая молодежь, или даже студенты. Однако будь Маша одна, вполне могли бы к ней пристать!
– Я хулиганов боюсь, – сказала Мария, – за квартал увижу, и бегу. И в общаге у нас есть такой, Сашка Янов, нам прохода не дает. Как навстречу попадется, так будто нечаянно щупает нас за… разные места. И ржет.
– Так за чем дело стало? Хочешь, сегодня же вечером, когда я тебя провожу, ты мне этого хмыря покажешь, и я ему обе руки сломаю? Чтоб он никогда и никого больше не смел трогать.
– Валя, не надо! Он же только трогает, а не… Даже жалко его – убогий, малохольный! У него отец от водки умер, а всем врет, что на войне погиб героем. А он в Москву из деревни приехал, чтоб в техникум поступить, но не прошел и устроился санитаром. Может, еще поступит в следующем году, в люди выйдет.
Ну, как знаешь. Хотя я вот так жалеть – не умею. Ну а ты, неужели осталась домашней девочкой – в войну, родителей потеряв, живя у тетки в уральской провинции, да и общага, где ты сейчас, в одной комнате на четыре койки, это не отель «Хилтон». Или просто тебе приятно, рядом со мной слабой быть?
– Валя, а ты и правда готов был этих убить? Знаю, что ты на войне… Но там были враги, фашисты, нелюди! А это ведь – свои.
– Так я ж не зверь. Вот если бы кто-то оружие достал, хоть нож – тут бы пришлось насмерть. Кроме штатного, в кобуре, еще и браунинг в рукаве, выхватить в полсекунды. И тут уже – или «сдайся враг, замри и ляг», или кто продолжает, я не виноватый. Тут уже шутки в сторону – или я и ты на кладбище, или они.
– Валечка! – Маша взглянула мне в глаза. – Ты такой… Мне с тобой очень хорошо. Но иногда – страшно. Будто не ты со мной, а… Как в сказках про оборотней – зверь внутри человека.
А этого тебе не понять. Не была ты на войне – иначе знала бы, что в человеке, любом, изначально сидит запрет на убийство себе подобных. И преодолевать его тяжело – сам видел, как по первости здоровых мужиков ломало, как после наркоты, от первой рукопашной. Ну а те, кто прошел – воспринимаются еще не прошедшими именно так, как иные. Если я, на тех четверых в аллее глядя, лишь умом прикидывал, надо – не надо, а никакой внутренней блокировки во мне не стояло. Ладно, что о том.
– Хочешь на природу полюбоваться? Тут место есть, очень красивое, и вид с него. Пойдем, взглянем? То самое место, где мы на Москву смотрели тогда. И где нас гроза застала, от которой бежали к автобусу.
Вид и впрямь захватывающий – не обрыв, но берег высокий, Москва под нами, даже Кремль вдали можно различить. На том берегу стадион «Лужники» не построен еще. День ясный, ветер облака разогнал, снизу от реки дует, хоть на дельтаплане летай. К Марии пристает невидимым хулиганом, от которого девушке не отбиться и не убежать, лапает ее целой сотней невидимых рук по всем местам, полы плаща вздувает над головой, платье облепляет, треплет и рвет, будто желает Машеньку раздеть. Ей это явно не нравится, она даже мой локоть отпустила, пытаясь подол у ног удержать. Шляпу с головы сама сдернула, пока не сорвало, волосы на ветру взлетели волной.
– Надень лучше, – говорю я, – тебе очень идет.
Не скажу я девушке (зачем огорчать), что выбрал я ее из многих знакомых (мы, герои войны, молодые еще, тут у женщин бешеной популярностью пользуемся) потому, что очень на ту, другую, похожа: рост, фигура, даже лицо немного, а если в профиль и под этой шляпкой с широкими полями, вас можно даже перепутать на первый беглый взгляд. И в «Итальянской моде» я тебе все покупал – платьев с полдюжины, этот «летящий» плащ (покроя «бэтвумен», как я называю), легкое пальто-накидку такого же фасона, шубку, обувь на все сезоны, шляпок несколько, еще кучу всего в довесок – не только ради доброго дела, но и чисто эгоистически, чтобы и одета ты была как та, другая, в ее стиле, чтобы мне казалось, на тебя глядя, что не ты, а она сейчас рядом со мной. Ну, а если эту шляпку ветром унесет, новую купим, хоть сегодня же. Расходов у меня немного совсем, в отличие от любого преуспевающего манагера в году 2012-м, у которого апартаменты с ипотекой и крутой джип с автокредитом, но попробуй не уплати, сразу банк все заберет. И копить незачем – не вернусь завтра из очередной миссии, и все.
Послушалась, шляпу надела, за поля держит двумя руками. И стала в порыв как Мерилин – хотя нет здесь еще того кино, зато не в Голливуде, а на Мосфильме случай был с двумя известными особами, причем и я некоторое отношение имел – но о том история отдельная. Вид стройных ножек в нейлоновых чулках – зрелище глазу приятное, но циник я, а не романтик, а потому в данный момент меня больше интересует, не обнаружится ли там кобура, как обычно «лючии» носят, вот почти уверен, что девочка наш кадр, но хочу знать точно. Спросите – чтобы увидеть, что у барышни под платьем, пригласи ее в «номера», или к себе домой, тем более что она сама, наверное, будет не против? А вы поверите, что третий год встречаемся, но пока не было у нас с Машей ничего, кроме таких вот прогулок, театров и ресторанов? И я бы не поверил, услышав – однако же правда, вот так пока и ходим, как пионер с пионеркой! Сначала я мечтал с ней по-злому и грубо, как с какой-нибудь американкой на развалинах горящего Нью-Йорка. И не мог – потому что как до чего-то вроде поцелуев доходит, я вместо Марии ту, другую вижу, наваждение, или у меня уже крыша едет на этой почве (и не к психиатру же идти – а психотерапевтов пока еще нет тут как класса) – а с ней  никак нельзя по-грубому, я любого в клочья порву, кто посмел бы! Да и Маша, даже если и не любит, а играет, желая, чтоб были муж, дети и дом, а не комната в общаге – это еще не причина, чтоб с ней как с врагом. Вот была бы ты американкой и в чужом городе, после нашего штурма. Взгляд мой перехватила, ойкнула, платье поспешила одернуть.
– Валечка, не надо, не смотри! Ты ведь не такой, как Сашка Янов?
Играет, или в самом деле такая недотрога? До секс-революции больше десяти лет (и то, если она в этой истории будет, и не только на Западе). А тут – когда фрицы наших девушек, угнанных в Германию, обследовали, то поразились, что из них девяносто процентов девственницы, это для немок со всеми их «тремя К» тогда уже было чересчур! В войну было проще: «завтра убьют, чего беречься», – ну а после Победы даже те, кто были ппж, стали вдруг как героиня какого-то английского романа: из дам полусвета – ярой поборницей викторианской морали. Сейчас же в СССР «аморалка» не приветствуется – в деревне, где мужиков выбило, проще, ну а в Москве, если девушка подаст куда надо заявление, что «поматросил и бросил», куча неприятностей тебе гарантирована при любой должности и заслугах. Ну, а я – неужели старею, или просто устал? Взгляну на того же Юрку со своей итальяночкой – и белая зависть берет. За тридцатник мне – и что, вернее, кто после меня останется? И хочется все-таки, если снова «выездным» стану, чтобы дома тебя кто-то ждал. Еще хочется, как я слышал, и Адмиралу нашему, чтоб на белом пароходе, и море кругом, отдых, и никаких забот. Ну а чего хочется прямо сейчас?
– Маша, а давай сегодня ко мне заедем? Оценишь мою холостяцкую квартиру. А то все за ручку гуляем, как школьники.
А она на меня смотрит и отвечает, так серьезно:
– Валечка, я тебя очень люблю – но я не такая. Вот когда заявление подадим… А так, ты прости. Не хочу быть ппж!
Может, и впрямь жениться мне – где я еще другую такую найду?
А на столбе репродуктор орет – что-то про героическую борьбу уже вьетнамского народа.

Лангшон, север Вьетнама.
Этот же день, 16 мая

Китайцы входили в город, как саранча – не армией, а толпой оборванцев жуткого вида. Голодные, обмотанные в грязное тряпье, часто босые, больные цингой, вооруженные кто чем, иногда даже бамбуковыми копьями, или просто палками, некоторые тянули за собой жен и детей, столь же оборванных и голодных. Куда делась американская помощь – винтовки, мундиры, каски, сапоги? Спросите о том генерала Ла Хуна – который был убежден, что столь ценные вещи гораздо значимее для него на складах интендантства как товар, ну а быдло, кому все равно завтра сдохнуть, как-нибудь обойдется и так! И если ближе к северу (и линии фронта) был хоть какой-то порядок (трудно с палками и голодным останавливать коммунистические орды, да и американцы там следили за снабжением), то в забытых богом тыловых провинциях творилось нечто невообразимое. Конечно, личная «гвардия» генерала была должным образом вооружена и снабжена всем необходимым – Ла Хун не был дураком, да и американцев в его ставку могло каким-то ветром занести, и желательно было показать им образцовые полки китайской армии. Но для вьетнамской экспедиции годились и последние оборванцы. Которых не надо было в этом походе кормить – будут сыты трофеями! Как сей достойный генерал думал окупить этот набег лично для себя – все просто, каждый из командиров полков знал, что по возвращении он обязан внести ценностей на объявленную генералом сумму, «а что сверх того, то ваше».
А потому эта орда, несмотря на свой жалкий вид, была воистину страшной. Они сметали и пожирали все на своем пути – даже голубей и воробьев, что говорить о курицах и коровах! И город, где до недавнего времени под рукой французов, а затем Вьетконга сохранялся порядок, казался кладезем изобилия для вечно голодной китайской солдатни. Они грабили все подчистую, снимали в домах даже лампочки, провода, а также стекла и рамы. Принимали куски мыла за пищевой концентрат и пытались есть. И убивали всех, кто пытался помешать – включая своих же товарищей из соседних подразделений. Так как китайские полковники тоже не были дураками и спустили аналогичный приказ командирам батальонов, и так до самого низа. И начиналась смертельная драка между китайскими солдатами из-за любой находки, имеющей хоть какую-то цену.
Женщин, кто не успели убежать, насиловали толпой, нередко также вступая в драку с солдатами соседней роты. Поджигали дома, часто даже не по умыслу, а разводя костер на полу, чтобы сварить пищу – и чего жалеть, не свое! Пойманных жителей мобилизовывали в кули, чтобы не самим тащить награбленное. Француза-учителя, которого не тронули коммунисты, забили палками на крыльце школы, куда этот глупец пытался не пустить доблестных китайских воинов. Такой была война в Китае и сто, и двести, и тысячу лет назад. «Выдумывается поход на того, кто кажется слабым, погибают несколько тысяч или десятков тысяч мерзавцев, о которых никто не сожалеет, делится награбленное».
А после подошла Вьетнамская народная армия. Выжившие из воинства генерала Хуна утверждали – не меньше десяти тысяч дьяволов, с русским оружием и русскими офицерами во главе. На самом деле в роте территориальной обороны было всего девяносто шесть человек, и командовал ими не советский капитан, а немец, бывший дезертир из французского Легиона – но на девятом году войны, все бойцы были вооружены автоматами ППС и мосинскими карабинами, имелось также три ручных пулемета и даже один миномет, а главное, это было воинское подразделение, обученное правильной тактике и дисциплине. И этого было достаточно, чтобы как метлой вымести из Лангшона китайскую орду – тем более что китайские офицеры даже не пытались руководить боем, а больше были озабочены, как убежать с награбленным. Ну, а паника очень заразная и быстро распространяющаяся вещь!
Хуже всего пришлось тем, кого взяли в плен. Так как вьетнамцы по части пыток и казней очень многое позаимствовали от китайцев. А учитывая свежесть преступлений тех, на милосердие жителей Лангшона китайские горе-вояки надеяться никак не могли. Впрочем, не легче было и иным из беглецов – с первого из своих «полковников», пришедшего с докладом, обозленный генерал Хун приказал заживо содрать кожу, в назидание другим. Характерно, что среди командного состава потери были в процентном отношении намного ниже, чем среди рядовых – поскольку офицеры первыми пускались в бегство. В итоге поход себя совершенно не окупил – какую бы низкую ценность ни представляли голодранцы, все равно теперь надо было по деревням новых наловить на замену!
В докладе в штаб самому генералиссимусу Чан Кайши (хотя слухи ходят, что сам он сильно болеет, с тех пор как в Шанхае под русскую Бомбу попал) генерал написал, что вверенные ему войска вели тяжелый бой с дивизией вьетнамцев с артиллерией, усиленной русским танковым полком – и отступили с потерями, но в полном боевом порядке. Однако для восстановления боеспособности и предотвращения коммунистического контрнаступления необходима срочная поставка – дальше следовал длинный список всяких полезных вещей.
– Наша макака облажалась опять, – сказал американский майор-советник в штабе Гоминьдана, прочтя донесение. – Двадцать тысяч его вояк в панике бежали от… Как думаешь, Кен, сколько там было вьетнамцев?
– Считая боеспособность его «армии» как один к десяти, даже к двадцати, думаю, что около тысячи, – ответил представитель разведки. – Примерный штат русского усиленного батальона, а у Вьетконга приняты русские уставы. Такое подразделение имеет в составе батарею 76-мм пушек и батарею минометов калибра 82, может быть придан взвод или даже рота танков. Вряд ли там были русские части – хотя их советники, такие же, как мы, вполне вероятны, особенно среди танкистов.
Доклад был составлен, зашифрован, и ушел за океан. И в высоком штабе старательно посчитали, если на этом участке замечены такие силы, то какими войсками коммунистический Вьетнам располагает вдоль всей северной границы, сколько у них артиллерии и танков. И это число было учтено при последующем военном планировании.

Из директивы штаба партизанского движения Южного Вьетнама 
Любой француз на нашей земле – враг, даже если не имеет оружия и не носит мундир. Те, кто не стреляют в нас – помогают захватчикам грабить богатства нашей страны. Чрезвычайно важно также принудить оккупантов распылить свои силы: чем больше солдат они отвлекут на охрану своих чиновников, инженеров и членов их семей, тем меньше войск останется, чтобы охранять более важные объекты. Никакой пощады врагу – они нас не жалели и не станут жалеть!

Вьетнам, Сайгон.
19 мая

Здесь жили только приличные люди. Вьетнамцы – не иначе как обслугой. А кто не работает у кого-то из жильцов, тем и появляться тут было запрещено, под угрозой каторжных работ.
– Ты не представляешь, дорогая, сколько злобы и ненависти было в этих дикарях, когда мы занимались по деревням принудительной вербовкой кули! Не понимают, что это для их же пользы – чтоб эту страну к цивилизации и просвещению приобщить.
Гастон сегодня задерживался на службе. Слава Господу, здесь юг, Кохинхина, а не север (Тонкин или Аннам)! Где белых людей убивали даже на улице, среди дня; ну а гоняться за бунтовщиками по джунглям – это было занятием для самоубийц! Кончилось тем, что два года назад Франция (неслыханный позор!) добровольно ушла из Тонкина, где тотчас же установилось коммунистическое безвластие, именуемое Демократической Республикой Вьетнам. Которая тут же ввязалась в войну с Китаем, или это китайцы первыми туда вошли – в общем, сейчас там что-то ужасное, в газетах пишут, что город Лангшон сожжен и разграблен, а все население перебито озверелой китайской солдатней (или нашими гоминьдановскими союзниками – в зависимости от того, кто пишет). Аннам тоже бунтует, лишь Кохинхина, это остров спокойствия и порядка, недаром здесь еще до колониального времени были сильны и многочисленны христиане – ради защиты которых Франция и вынуждена была взять на себя обеспечение порядка в этой отсталой стране. Так что туземцы здесь относительно смирны – хотя в последние недели и здесь был ряд возмутительных случаев неповиновения, и даже нападений на французских чиновников и солдат. И даже Гастон, ни в коей мере не военный, а служащий по гражданской части при месье губернаторе, стал брать пистолет всякий раз, как выходил из дома!
– Дорогая, я могу подать в отставку в любой день. Но ты же знаешь, как сейчас дома – я совсем не уверен, что во Франции найдется столь же хорошее место. Подумай о детях – ты ведь не хочешь, чтобы они бедствовали, когда вырастут, не имея средств на университет? Мы здесь уже четыре года – неужели не переживем еще столько же, когда на счету в банке накопится уже что-то, обеспечивающее достойную жизнь? Впрочем, если ты опасаешься, я могу отправить тебя, Жана, Эмиля и Мари домой, первым пароходом.
Мадам Ферроль лишь покачала головой. Говорят, что француженки легкомысленны – но она не оставит своего мужа! Боже, когда она ехала с ним сюда в сорок девятом, то представляла приключения в духе русского фильма про Индиану Джонса и даже в самом начале пару раз сопровождала мужа в поездке по делам. И была с тех пор убеждена, что существует два Вьетнама – один цивилизованный, с железными дорогами, европейского вида домами, заводами, электростанциями, «маленькая Франция», плоть от плоти Франции далекой, созданный ее трудом и на ее деньги; и другой Вьетнам, начинающийся сразу за городской чертой, или даже по окраинным кварталам – убогого вида хижины, вокруг которых возятся бедно одетые люди, или рисовые поля, на которых работают так же, как века назад – мир чужой, отсталый, враждебный, активно сопротивляющийся переменам, дикари, желающие, чтоб их оставили в покое, не мешая жить так же, как в средневековье. Но разве не долг Франции приобщить к цивилизации даже этих людей?
А еще тут была ужасная погода. Все время влажная, удушающая жара (в резиденции губернатора были кондиционеры – но электричество было здесь дорого, чтобы тратиться на постоянную работу этих весьма прожорливых приборов). И непрерывные дожди с мая по сентябрь – часто с ветром, зонтик в руках не удержать, а любой плащ быстро промокает насквозь. Так что Луиза Ферроль практически все время проводила дома – благо что даже детей еще не надо было в школу водить. Продукты и все необходимое доставляла прислуга. Дом был обставлен вполне по-европейски, со всем возможным комфортом. Если бы не эта жара и скука! Основным развлечением было хождение в гости к таким же, как она – и очень редкие официальные мероприятия, обеды и балы у губернатора. Еще книги, которые Гастон выписывал из Франции. И европейские модные журналы, которые одалживала подруга Аманда.
Луиза взяла журнал, села в кресло. За окном лил дождь, исключающий всякую прогулку – надо будет сказать Рене, чтобы был готов встретить подъехавшего хозяина с большим зонтом, проводить от машины до двери. Еще в доме были Жерар, повар, и Жаклин, служанка и горничная – не французы, местные, просто для Луизы было мучением заучивать и произносить туземные имена, и она присвоила персоналу привычные французские. В гостиную вбежал семилетний Жан, за ним Эмиль, на год младше – «Дети, не шалите!»
И тут открылась дверь. И вошел Жерар, держа в руках огромный мясницкий нож. Луиза даже не испугалась, скорее удивилась в первую секунду – как посмел? Но следом в комнату скользнули еще трое. По виду, вьетнамцы, в обычной одежде местных крестьян – и у них в руках были автоматы! Смотрели на Луизу как хищники на добычу, один даже оскалился – неужели они посмеют?! Оставляя на полу грязные мокрые следы – как ни странно, эта деталь толкнула мадам Ферроль к активным действиям.
– Вон! – крикнула она. – Кто пустил?
Пробудить в туземцах инстинкт повиновения повелительным окриком – подобно тому, как дикие звери боятся взгляда? Оружия под рукой не было – в кабинете Гастона висело охотничье ружье на стене, и кажется, был второй пистолет в ящике стола, но туда не подняться, не пройти! И Луиза взмахнула тем, что было в руке – модным журналом. Жан крикнул «мама», в соседней комнате проснулась Мари и начала плакать. А оскалившийся вьетнамец вскинул автомат. Сейчас они убьют всех – о господи, ведь было такое на севере, в ответ на акции по усмирению, повстанцы начинали охоту на всех французов, не различая военных и гражданских, мстили за свои сожженные деревни – но ведь тут на юге коммунистические бандиты пока еще не давали повода к чрезмерной (возможно) строгости, здесь пока не было сожженных со всем населением деревень, подобно тому, что нацисты творили. И вам не за что мстить нам – ни я, ни дети не делали вам никакого зла!
И тут второй вьетнамец, более рослый, сказал что-то повелительно, на своем языке. И сразу опустились автоматы. Рослый (очевидно, командир) произнес по-французски:
– Сидеть здесь. Наружу не выходить. Не кричать. Тогда вы живые. За нарушение – смерть.
И махнул рукой. После чего незваные гости исчезли как привидения, оставив лишь мокрые следы на полу и ковре.

Товарищ Нгуен был удивлен. Ведь «добрых оккупантов не бывает», так учил их сам товарищ Ван, приехавший из далекой России, «где мы три года с немцами воевали, вот это был настоящий враг, не то что французики». И эта операция была задумана именно для того, чтобы французы скорее ушли с нашей земли. «Мы не рабы – рабы не мы» – эти слова учили сейчас дети в лесных деревнях, в освобожденных районах Вьетнама – поскольку эта война завершится, французы уйдут, и тогда нужны будут образованные люди, умеющие не только стрелять. А пока война идет – повторяли на политзанятиях новобранцы Вьетнамской народной армии (а партизанские отряды, имеющие связь с Центром, считались этой армии частью), «убей француза – сколько раз его увидишь, столько и убей». Так что у Нгуена (успевшего на своей спине познать, что такое плеть французского помещика) рука бы не дрогнула – убить и эту мадам, и ее щенков. Они ведь нас не жалели!
Но товарищ Нгуен также усвоил: во время операции неподчинение приказу – это смерть. Для победы нужна железная дисциплина – будь инициативен, но не смей не выполнить того, что тебе приказано (и угроза твоей жизни не оправдание), и не смей делать то, что тебе прямо запрещено! Товарищу Вану виднее – значит, для чего-то это было надо! И нам не обязательно это знать.
Ну, а товарищ Ван, в иной жизни Бахадур Сулейманов из Самарканда (два года на фронте, включая осназ, «смоленцевские» курсы, и вот с сорок седьмого здесь, в сорок девятом лишь домой на полгода отзывали, опыт записать и обобщить) жалостью к врагу не страдал никогда. Если эта акция против гражданских французов была одобрена в штабе, о чем спорить? Хотя вспоминалось, как еще в обучении у Смоленцева дружок, который у Ковпака воевал, рассказывал, как было у них в рейде:
– …и ворвались мы в тот госпиталь, охрану порешив. Раненых фрицев тоже добили – они ведь наших не жалели? Но в одной палате у них роженицы лежали, немки. Мы туда, ну визг, крики – и тут Карпенко, ротный наш, сказал: «А с бабами мы не воюем». Так и ушли мы, не тронув там никого. Хотя после боя, как тот райцентр брали, все были сильно на взводе – когда стреляешь во все, что шевелится.
Может, и правильно так было? Хотя малая толика сомнения осталась. Ну а с той француженкой – так и не узнает мадама, что ей жизнь спасло. У нее журнал, а на обложке Лючия, жена командира. Которую и вживую видеть приходилось – как полковник Смоленцев свою жену вместе с нами тренировал. С нами по лесу бегала, и на стрельбище, и на полосу препятствий – ну совершенно наш человек! И в кино снимается, причем тот, что в прошлом году даже сюда, на север, доставить успели, показать народу, как советские люди живут. А вдруг и эта француженка к СССР относится с симпатией – в войну на нашей стороне целый французский корпус сражался, и авиадивизия «Нормандия». Правда, тут тоже нехорошо выходит – если летчики «нормандцы» сейчас здесь и нас бомбят. Было уже, когда сбитого поймали – и то мы его вьетнамцам на расправу не отдали, после на кого-то обменяли. Так и эта мадам с детьми – не будет нарушением приказа, если мы их жить оставим. Ведь не сказано было, чтоб конкретно их?
Все остальные французы, жившие в том квартале и оказавшиеся дома в тот час, были перебиты поголовно – и женщины, и дети в том числе. Соседку Аманду вместе с мужем убили прямо в постели, обоих одной очередью, с порога – они даже не успели ничего понять. А подъехавших французских жандармов встретил взрыв фугаса под передней машиной и пулеметный огонь в упор – все по советской партизанской школе: заранее продумать пути и сроки возможного подхода сил врага и подготовить встречу. Повар Жерар исчез вместе с партизанами. Никого из участников налета не поймали – хотя после вслепую похватали в Сайгоне и окрестностях многих, показавшихся подозрительными.
А мадам Ферроль в тот же день устроила мужу истерику, настояв на своем скорейшем отбытии в Марсель – «не обо мне, так о детях подумай». И наконец, вместе с детьми, отбыла туда, «где не бегают бандиты с автоматами». Покоя это ей не принесло – но то уже история другая.

Политзанятия в одной из партизанских частей Вьетнамской народной армии

– Товарища командира, можно спросить? Вот мы за свободу и независимость, это правильно. А отчего же в Африке, в Ливии, партизаны – это плохо? Как в ваших газетах написано и по радио передают.
– Нгуеша, ну ты ведь умный человек. Раз на Большую землю, тьфу, в Союз летал, год там учился, язык наш и то выучил.
– Так, товарищ Ван, мне сказали – чтобы Ленина и Сталина читать. А еще думать, как мне в Москве большой советский товарищ говорил, «не просто лозунги выучить, а понять, отчего», так у Ленина? Вот я и хочу понять.
– Нгуеша, ну ты скажи, мы здесь за что воюем? Не просто Вьетнам – а за коммунистический Вьетнам! Где не будет помещиков – знаешь ведь, что здесь местные хозяева часто еще большие звери, чем французы! И вот представь, прогнали бы мы французов, и стали бы во власти свои богатеи, ну как Фан Хуй или как его там, ты мне рассказывал, кто с тебя шкуру спускал, а твоего брата насмерть забил у тебя на глазах.
– Мы бы не согласились. Мы больше не безмолвные кули. У нас есть оружие, вы научили нас воевать, и мы видели, как хозяева умирают от наших пуль. Мы убили бы любых, кто попробовал бы нас снова сделать рабами!
– Ну вот. И кто вам помогает, кто научил, кто поднял на борьбу? Мы, пришедшие из страны победившего социализма. А в Ливии итальянцы, такие же, как мы – социализм строят. А те, кто против них – как твой хозяин, хотят, чтобы все себе.
– Тогда отчего народ за хозяев?
– Народ как раз не за них. Ты не путай народ с наемными английскими бандитами. Или же – как здесь, у вас на севере, горные племена были за колонизаторов, ты забыл?
– Дикари. Жили как тысячу лет назад. Французы их не угнетали, потому что с них взять нечего и работать не умеют. Зато им можно дать винтовки, чтобы они в лесу ловили тех, кто от помещика сбежит.
– Ну вот и в Ливии так же! Только дикари не горные, а пустынные. Мешают, понимаешь, правильному ливийскому народу, вместе с народом итальянским, строить социализм! Ну и пусть не обижаются, если их в итоге на ноль множат.
– Товарищ Ван, так выходит, что если бы во Франции был социализм, то вы бы нам не помогали?
– Нгуеша, ну ты подумай. Если бы во Франции был социализм, были бы здесь помещики? Хоть французские, хоть свои?
– Наверное, нет!
– Вот. И никто бы не смел на тебя даже взглянуть как на «не белого». Вот сам я лицом на брата-славянина не похож – но в Москву приеду, никто на меня не посмотрит свысока. Поскольку Советский Союз – это братство всех свободных народов. Добровольное братство – теоретически, например, Узбекистан или Киргизия могут хоть завтра из СССР выйти, только я такого даже представить не могу!
– Товарищ Ван, может, вы и правы, но… Мы были очень древним царством, таким же, как Китай! До того, как пришли французы. И когда они уйдут – многим здесь захочется, чтоб независимость снова была.
– А Советский Союз, что, хочет оккупировать Вьетнам и расставить здесь своих помещиков? Нет. Когда французские колонизаторы будут изгнаны, вьетнамский народ сам будет решать, как ему жить дальше. В свободном и независимом Вьетнаме. Понимаешь, Нгуеша, весь народ. И ты тоже.

«Правда», 20 мая 1953 г. 
Продолжается героическая борьба народа Вьетнама с французским колониализмом за свою независимость. Товарищ Хо Ши Мин заявил, что никогда не признает искусственное разделение Вьетнама на две половины. Исторически Кохинхина, Аннам и Тонкин – это провинции единого вьетнамского государства. И попытки французских колонизаторов, уйдя с севера, закрепиться на юге, оставив часть вьетнамского народа своими рабами – никогда не будут приняты Демократической Республикой Вьетнам!
Товарищ Хо Ши Мин сказал: «Почти столетие французы угнетали нас, убивали нас тысячами, морили голодом и непосильной работой. Они не щадили даже наших женщин, детей, стариков. Теперь пришел час расплаты».
Не желая уходить с вьетнамской земли, французские захватчики творят там зверства, не уступающие нацистским. Так, в Сайгоне, вооруженные отряды французской «гражданской самообороны» устроили погром во вьетнамских кварталах, избивая и убивая мирных вьетнамцев – при полном попустительстве французских колониальных властей, полиции и войск. Больше того, французские жандармы по малейшему подозрению в принадлежности к повстанцам массово арестовывали людей «не белой расы», подвергали их изуверским пыткам и расстреливали без всякого суда. Знакомая практика – если вспомнить, что во французском Иностранном легионе и в так называемом «вьетнамском карательном корпусе» в большом числе служат головорезы из бывшего ваффен СС, запятнавшие себя бесчисленными преступлениями. Но мы помним, чем кончил гитлеровский режим – их французские последователи не будут более успешными. Народы бывших колоний пробуждаются от рабства, сражаясь за свою свободу – дело Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина живет и побеждает, уже в мировом масштабе!

Мухаммад Идрис, эмир Ливии

Всю жизнь боролся за свободу и независимость своей страны. И когда она, казалось, вот-вот будет достигнута – все рассеивалось, как мираж в пустыне! Неужели Аллаху неугодно, чтобы Ливия стала наконец свободной? Или это он посылает испытание – мне и всему моему народу?
Мухаммад помнил еще ту, бесконечно давнюю войну 1911 года. Когда турки, владевшие этой землей многие века, были изгнаны итальянцами – тут же занявшими их место. Мухаммад тогда был совсем молодым, успел повоевать и с теми, и с другими. С шестнадцатого года он – эмир Киреинаки, в двадцать шесть лет! Заключивший договоры с англичанами и итальянцами, затем признанный эмиром всей Ливии и ставший главой могущественного Сенуситского братства (одного из мусульманских религиозных орденов). Но Муссолини разорвал договор и возобновил войну, да так успешно, что Мухаммаду пришлось бежать в Египет, под крыло англичан.
Свобода снова поманила в сороковом, когда Англия объявила Италии войну. И вместе с британцами освобождать свою страну шел ливийский легион, который вел он, Мухаммад Идрис. Но пришли немцы, и снова пришлось бежать – причем англичане, отступая, бросали ливийцев в самое пекло. Что ж, таковы законы войны – беречь прежде всего собственных людей, за счет чужих жизней. Жалко лишь было погибших друзей – тех, кто были с ним еще с той, прошлой Великой войны, теперь их кости остались в египетских песках, на берегу Нила, в холмах Палестины. А сам Мухаммад с горсткой последних выживших сподвижников оказался в британском Пенджабе. Задумываясь, ту ли сторону он выбрал – Рейх казался на вершине своей мощи, и сам «верховный муфтий всех мусульман» вещал по берлинскому радио о непобедимости германского оружия. Но немцы были разбиты, и англичане вернулись и заняли всю территорию Ливии (кроме Феццана, самой западной провинции, на которую успели наложить руку французы). Неужели англичане изгнали итальянцев лишь затем, чтоб самим стать вместо них? Но нет, они обещали, что через три года Ливия обретет независимость! Однако не успели ее дать.
– Русские против, – сказали британцы. – Сожалеем, сэр Мухаммад, но мы не можем нарушить договор.
И они ушли, отдав ливийскую землю не ее народу, а снова проклятым итальянцам! Мухаммад Идрис, конечно, знал, что где-то есть такая страна Россия, она же СССР, но прежде не относился к ней никак – теперь же он ненавидел ее истово и молил Аллаха о ниспослании всех бед на этих русских! Снова эмиграция, жизнь в Каире, на английское содержание – а ведь он уже не молод, за шестьдесят. Дарует ли Аллах ему увидеть родную Ливию свободной?
И вот судьба снова повернулась лицом. Все-таки приятно иметь дело с англичанами – если американцы за показным улыбчивым дружелюбием часто скрывали бесцеремонную наглость, «будете делать так, как я скажу, ок, ради вашего же блага», то среди британцев (особенно тех, кто долго жил вне метрополии), нередко встречались те, кто говорили с местными на одном языке и уважали их обычаи. Тот, кого Мухаммад Идрис знал под именем «сэр Джон» еще с тридцатых годов, даже внешне был больше похож на жителя Востока, чем на лощеного джентльмена из Лондона – но по убеждениям это был истинный патриот Британской империи, ставящий даже свою жизнь, не говоря уже о чужих, гораздо ниже, чем этой империи интересы. Вспомнили, значит, о безработном вожде – хотя Мухаммад уверял, что под его рукой там, в Ливии, десятки тысяч пустынных всадников, готовых умереть за его слово и волю Аллаха! Формально так оно и было – пожалуй, кланы Киреинаки, что клялись в верности ему, главе братства, могли выставить столько воинов! И старейшин многих из этих кланов Мухаммад знал лично. Вот только говорить с ними об «общеливийском» интересе – эти гордые кочевники пустыни даже не поняли бы, что это такое! Так как для них просто не существовало ничего вне территории их клана.
Орден Сенусийя был структурой более высокого ранга. Но даже его адепты, включая верхушку, не уразумели простой вещи: мир меняется, и сейчас деньги вкупе с международными связями (то есть помощью более сильных держав) значат гораздо больше, чем просто винтовки. Это понимал Мухаммад – но не видел среди людей своего народа больше никого, равного себе. А ему уже шестьдесят три, и у него нет наследника – проклятие Аллаха, что Фатима, не только жена, но и помощница (как и подобает дочери прежнего главы ордена), оказалась бесплодна! И развестись с ней нельзя – в ордене этого очень не поймут. И взять вторую жену – Фатима этого не потерпит. Может, еще удастся убедить ее, ради высших политических интересов. Только время уходит, как песок сквозь пальцы.
И вот сэр Джон передал ему приглашение в Лондон. От лица Британского правительства! Из Каира туда летел невиданно быстрый самолет. Мухаммад не был необразованным дикарем из пустыни (хотя ему доносили, что американцы считают его таковым) и прежде летал на самолетах не единожды. Но этот был совсем не похож на те «дугласы» – стальная стрела со скошенными назад крыльями, без привычных винтов.
– Реактивная «комета», – сказал англичанин, приставленный к вождю в качестве сопровождающего. – Долетит до Лондона за шесть часов! Таких самолетов нет ни у кого, кроме нас!
В Англии сама королева соизволила встретиться с Мухаммадом и сказала пару слов. Основные переговоры вел какой-то чин из их министерства. Из множества слов ясно было главное – в земле, которая по праву принадлежит племени Мухаммада, есть нефть, за которую в Европе и Америке платят огромные деньги.
– Слышали ли вы, сэр Мухамммад, про новообразованные монархии на южном берегу Персидского залива? Где те, кто прежде жил как вы сейчас, теперь купаются в роскоши – живут уже не в шатрах среди пустыни, а в домах европейского вида, их сыновья учатся в европейских университетах вместе с детьми британских лордов, их армия вооружена новейшим оружием подобно армии любой европейской державы. Но вы, сэр Мухаммад, имеете перед ними огромное преимущество в том, что находитесь гораздо ближе, а значит, ваша нефть для нас предпочтительнее – дешевле при перевозке. И не надо везти ее через Суэцкий канал. Но чтобы стать таким же могущественным и богатым, как саудовские шейхи, вам надо изгнать со своей земли итальянцев. И в этой борьбе вы можете полностью рассчитывать на нашу помощь. Когда же вы провозгласите независимость, то мы будем первыми, кто признает ваше государство.
Мухаммад Идрис не был настолько наивен, чтобы не спросить – отчего же британцы сами не захватят эту территорию? Получил в ответ туманные рассуждения о некоем «европейском договоре», будто бы освященном их церковью и богом – нарушить который считается неудобным со стороны любого из обещавших, «а вот вы, сэр Мухаммад, совсем другое дело». Верилось с трудом – поскольку всем известно, что бог на стороне сильнейшего, а значит, если ты сумел взять что-то силой, то ты и прав. Но кто разберет этих европейцев? Главное, что они сами не могут взять то, что имеет огромную ценность. А он – может. Значит, он это возьмет!
Англичане оказались неожиданно щедры – пообещав дать сто тысяч винтовок с патронами, а также тысячу пулеметов, сто минометов, сто пушек, сто джипов, двести грузовиков, пятьдесят бронеавтомобилей, тридцать легких танков, а также миллион сухих пайков, сто тысяч солдатских ботинок, и еще множество весьма полезных на войне вещей. Правда, после выяснилось, что это не в дар, а в кредит, «с возвращением после победы нефтью или долей в ее добыче». И слово сдержали – правда, вместо части винтовок были автоматы «стэн», и непривычно это оружие для сынов пустыни, и слишком короткобойно. Зато британцы оказались столь любезны, что предложили своих людей для обслуживания техники, с которой у арабов были большие проблемы. В итоге здесь, на египетской территории, под рукой у Мухаммада Идриса оказалась армия в тридцать тысяч – немцы, французы, итальянцы, поляки, еще какие-то славяне (даже русских оказалось пара, отзывающихся на имена Мыкола и Остап) и в довесок огромное количество всякого отребья: египтяне, иракцы, негры, и даже индийские мусульмане. Наемники – а кто будет им жалование платить?
– Не беспокойтесь, сэр Мухаммад, эту ношу также берет на себя британское правительство. Разумеется, после вашей победы сочтемся!
Англичане предоставили вновь созданной Армии Свободной Ливии даже несколько баз – поселков по свою сторону границы, где можно отдохнуть после набега, пополнить запасы (особенно бензин и запчасти для техники), выгодно сбыть трофеи. Труднее было подчинить себе племена по ту сторону – но Мухаммад умел найти подход к каждому из вождей кланов, хорошо понимая их настроения и интересы, полученные от британцев деньги и оружие также играли важную роль, самые упрямые и непонятливые принуждены были убраться, а кто-то и вовсе перестал быть. В итоге большинство племен обещали уважаемому главе ордена Сенусийя свою поддержку, на своей территории. Впрочем, трудно было бы собрать в лагерях всех воинов пустыни (вместе с женщинами и детьми – ну куда им без кормильцев) – как бы они вели здесь свою обычную жизнь? Если продовольствие британцы поставляли исправно, то чем стада прокормить? А допустить гибель скота ни один вождь не посмеет, ни за какую уплату – чтоб не быть обреченным на голодную смерть, когда чужая милость завершится. Мой народ… сколько еще придется потрудиться, пока из него возникнет сплоченная нация! Ясно, что половина этих вождей (если не больше) предпочтет выждать и примкнуть к победителю! Впрочем, имелась и светлая сторона – наемное отребье не жалко! Так как Мухаммад за прошедшие годы получил представление о европейском военном деле, то хорошо понимал, что собранное воинство и близко не стоит по боевым качествам с тем, что ему показали в Англии, когда целый танковый полк совершал маневры совместно с приданной пехотой и штурмовал позиции условного противника после артиллерийского и авиационного ударов. И хорошо помнил, что стало с Арабским легионом ваффен СС, куда Роммель в Египте набирал такой же контингент – впрочем, если поспрашивать, то наверняка среди новобранцев найдутся и ветераны того легиона. Но с одной стороны, Армия Свободной Ливии сильнее хотя бы потому, что на «технические» должности водителей, артиллеристов, саперов, связистов, равно как и на места командиров до ротного уровня старались ставить европейцев; с другой стороны, против них будут итальяшки, которых те же британцы в сорок первом толпами брали в плен. Ну и, как было сказано, наемников не жалко – сколько бы их ни погибло за свободу Ливии, англичане пришлют еще, раз не меньше моего заинтересованы в победе!
– Теперь дело за малым: нужен повод к войне, – сказал сэр Джон. – В цивилизованном мире как-то не принято нападать на соседнюю страну просто потому, что вам хочется забрать ее богатство. Нужен благопристойный повод, о котором заговорила бы вся Европа. Чтобы весь мир увидел справедливость ваших побуждений и святость вашего дела. Кстати, отчего вашим противником должна быть непременно итальянская армия – во Вьетнаме коммунистические инсургенты недавно вырезали в Сайгоне целый квартал гражданских французов.
Свобода своей страны – разве не выше жизней чужаков?

Лондон,
12 июня 1953 г.

Англия – страна аристократическая. И старомодная.
Конторы без вывесок выглядят одинаково в «тоталитарных» СССР и ГДР, в «демократических» США и Франции – огромное здание (или даже целый комплекс размером с квартал) нарочито официального вида. Со всеми внешними атрибутами правительственного учреждения – флаг, герб, охрана у входа. В Англии же Контора – это не слишком большой особняк на одной из центральных (но не самых оживленных) улиц, ничем не выделяющийся из ряда себе подобных. Наличествует лишь вышколенный швейцар у входа, впускающий внутрь лишь лиц ему известных или имеющих приглашения. Замкнутый аристократический клуб только для своих – кого в Англии этим удивишь? И даже соседи, простые обыватели, живущие на той же самой улице, ежедневно проходящие мимо, не знали, что смежные дома с тем особнячком тоже принадлежат Конторе. И что при малейшей опасности, например, при нападении ирландских террористов, эти дома моментально превращаются в подобие укрепрайона, с хорошо подготовленным гарнизоном и продуманными секторами обстрела.
Джентльмены, собравшиеся в этот вечер за круглым столом, не носили мундиров. Еще одна добрая британская традиция – обилие «горизонтальных» аристократических связей. Когда вопрос мог быть решен между «своими» без всякой бюрократии, и междусобойчик неких высокопоставленных особ по своим возможностям не уступал официальной спецслужбе. И джентльмены были бы искренне оскорблены, если бы кто-то посмел обвинить их в использовании служебного положения в личных целях. «Мы не какие-то заговорщики, а официальные лица – вот чин из Министерства иностранных дел сидит рядом с представителем флота, присутствуют и не последние фигуры из разведки, а также из деловых кругов. И все мы патриоты Британской империи, и собрались здесь, чтобы обсудить важную государственную проблему – это будет гораздо быстрее, чем бюрократическим путем. Можно назвать это сборище виртуальной Конторой, самоорганизующейся с появлением проблемы. Мы ведь все и сами отлично знаем, что нужно империи, ок?»
– Итак, джентльмены, следует признать, что мистер Уэллс был не таким уж и фантазером. Если рациональных объяснений феномена нет, то придется присмотреться и к иррациональным.
– Профессор Толкиен показал себя вполне приличным аналитиком в военные годы.
– Однако наши заокеанские кузены, приняв эту версию за основную еще тогда, так и не сумели добыть ни одной прямой улики.
– А как вы представляете себе подобную улику? Показания человека из будущего? Так и в сумасшедшем доме можно найти множество тех, кто искренне верит, что он был кем-то в иной жизни. Или попал сюда прямо из Шотландии восемнадцатого века – случай «кучер в поезде», описан в газетах.
– В любом случае вопрос требует прояснения. Если за мировой игровой доской появился еще один игрок.
– Надеюсь, у нас не будет неприятностей? А то искать в темной комнате черную пантеру, тыча палкой во все стороны, как сказал один мой американский друг, это очень плохое решение.
– «В Европе уже не осталось мерзавцев, которых Британия не жаждала бы взять на службу». Оборотная сторона – что оных мерзавцев не жалко. И никто не отвечает за их деяния.
– Место и время?
– Я думаю, что для начала надо определиться с фигурой. Янки уперлись в Лазарева, хотя ищут и других персонажей. Мы тоже ищем – и кажется, нашли. Что вы скажете о Смоленцеве?
– Обычный головорез. На него есть что-то конкретное?
– Во-первых, как удалось установить, он слишком часто пересекался с Лазаревым и «моржихой».
– Мог быть привлечен в начале. А дальше – логично оставить секретную миссию за проверенным лицом, чем привлекать нового.
– А как тогда он среди ловцов фюрера оказался? Папа и Гиммлер ладно, там море рядом, в первом случае «моржиха» точно была задействована, во втором вероятно. Ну а Гитлер тогда тут при чем?
– Допустим. Но вы сказали «во-первых»?
– А во-вторых, есть сведения, что общавшиеся со Смоленцевым вблизи замечали его «инаковость». Как будто он «не отсюда». Но списывали что «товарищ из загранразведки».
– Ну, может быть. Если он и в самом деле шпион-боевик?
– Есть и в-третьих. «Смоленцевская система» ближнего боя. Подробного описания у нас нет, но можно судить, что это не рукопашный, а именно армейский ближний бой, где в едином комплексе собраны как удары и броски, так и применение ножа, саперной лопатки, штыка, приклада и даже пистолета, в стрельбе от бедра. Причем эта система в уже вполне рабочем состоянии вводилась в боевую подготовку Советской Армии еще до окончания войны. Это при том, что Смоленцев еще и на фронте успел первую Звезду Героя заработать, не удалось установить, за что конкретно, но явно не за сидение в тылу. Когда, черт возьми, он мог успеть с ноля придумать систему? Если никаких следов «древнего русского боя», хранителем традиций которого он якобы является, нам обнаружить никак не удалось! И отчего тогда это искусство не было замечено в прошлую Великую войну, в русскую революцию и их Гражданскую – если ему много веков? Мои эксперты единодушны – нельзя было в таких условиях создать эффективную систему уровня японского джиу-джитсу. Но вполне возможно – ввести в обиход то, что было отработано в другой армии и в другое время.
– Хорошо. Предположим, что задушевная беседа с этим человеком могла бы многое прояснить. Но думаю, что если вы пришлете ему приглашение, он откажется?
– Есть одна задумка. Была одна история в Италии, в сорок четвертом. Конец дона Кало, некоронованного короля Сицилии.
– Однако так и не удалось достоверно установить, принял ли Смоленцев в том непосредственное участие. То есть находился ли он сам на чужой территории, или не покидал Рима.
– Точно установить не удалось. Но вполне вероятно, что он был там лично. Жизнь иногда бывает не хуже, чем романтическое кино.
– Именно что «вероятно».
– Если не сам Смоленцев, то кто-то из близко знавших, видевших его. Или даже… В Китае в пятидесятом, в том деле с авиабазой, отметился некий Куницын, патологически ненавидевший американцев, и тоже, по показаниям свидетелей, «иной». Так что в сеть вполне может попасться если не та рыба, то равноценная.
– Хорошо. Тогда место и время? Или у вас уже есть план?
– Есть ли у меня план… Джентльмены, план не только есть, но и уже запущен. Осталось лишь спустить курок. Не беспокойтесь, я вовсе не ставлю вас перед фактом! А всего лишь предлагаю воспользоваться случаем, и то, что вот-вот должно совершиться, дополнить в нужном нам направлении. В случае удачи мы получим возможность задать некоему лицу, пойманному на нашей территории, несколько откровенных вопросов, сами будучи в безупречной роли доброго полисмена, опоры правопорядка. Ну а что упомянутое лицо подвергнется допросу с применением «эликсира правды», это частности. Возможно, что после и отпустим, с извинениями.
– Джентльмены, я предлагаю не ходить вокруг да около. Изложите, пожалуйста, ваш замечательный план, опуская детали, о которых нам знать не обязательно. Ну а после проголосуем – за, против?

Одесса.
19 июня 1953 г.

На Дерибасовской хорошая погода. А на всем Черноморском побережье курортный сезон.
Мужчина интеллигентного вида шел не спеша, наслаждаясь погожим днем. Свернул с Дерибасовской на Карла Маркса, пересек Либкнехта. На углу Розы Люксембург к нему подошел офицер – форма новая, погоны пехотного капитана.
– Товарищ, простите, можно вас на минуту?
И добавил тихо, так чтоб не слышал никто посторонний:
– Ну, здравствуй, друже Медведь.
Интеллигент быстро огляделся по сторонам. Оживленная улица, среди бела дня, вон и постовой милиционер прохаживается, не так далеко. Вот только опытный глаз тут же выделил из толпы двоих, идущих следом – и наверное, тут еще люди есть, от тех же самых. Бежать бесполезно – убьют. Крик поднять – еще глупее, тогда пуля сразу. А после «капитан» объяснит милиции, что опознал бандеровца, и это может быть легко проверено. Но если бы его хотели убить, то не подошли бы, а сразу… Ну, значит, поговорим.
В пивной, что на улице Бебеля, было людно и шумно. И офицер (наверное, командированный), о чем-то беседующий за отдельным столиком с человеком профессорского вида, не привлекал ничьего внимания. Хотя за соседним столиком расположились те же двое, что шли позади.
– Пора неньке Украине послужить, друже звирхник. Смотрю, совсем ты тут запанел, пока хлопцы в схронах дохли. Ничего, настал наш час… Кровью умоются проклятые москали. А о нас – весь мир узнает! Слава героям!
«Идиот, – подумал „профессор“, – или играет такого? Друже Крыж, обладатель еще десятка имен и фамилий, даже я не знаю, какое было у него от рождения. Ходил непосредственно под полковником Григором, начальником СБ УПА, был у него кем-то вроде следака по особо важным, а заодно и личного палача. Не дурак – иначе бы на этом месте не удержался, тупых мясников долго искать не надо, чтоб заменить. Значит, играет – а заодно смотрит, что и как отвечу. И если не так – его слова: „Лучше удавить сто невиноватых, чем одного врага пропустить“. А покойный друже Клим говорил мне, что ему нравится убивать, „у него от этого встает, как на бабу“».
– Героям слава. Но можно потише, это все же Одесса, а не Станислав. Что до прочего – то Центральный провод в курсе, где я и что делаю, возражений не было. Еще вопросы?
– Только один, друже. Ты готов в последний раз рискнуть, ради Украины? Всего одно дело – и мы там. В свободном мире. С их чистыми ксивами и долларами в кармане. Ты ведь хорошо так устроился, в ресторан на пароходе? Сделай так, чтобы на борт приняли хлопцев и груз. А остальное мы сами!
Хлопцев – значит, не взрыв в открытом море, и концов не найти. Неужели захват? Если даже и выйдет, куда дальше – из Черного моря не выйти, Проливы у Советов. В Турцию, как в войну немцы из Крыма бежали? Так где гарантия, что турки не выдадут?
– Не посмеют! – прохрипел Крыж, когда «профессор» осторожно поделился с ним своими сомнениями. – Мы ж не сами по себе, сразу радио дадим, и вся Европа и Америка знать будут. Что еще не вмерла Украина. Свой флот вышлют навстречу. И Сталина предупредят, чтоб не смел! Ну и у нас заложники будут – не станут же москали топить своих! Через Босфор пройдем – и ничего они нам не сделают. В ихний Нью-Йорк приплывем, и нас там встретят как героев! И станем мы мериканскими миллионерами и заживем как в раю.
«Зверь, – подумал „профессор“, – если я Люблинский университет кончал, то у него лишь церковно-приходская школа. И крестьянская, звериная сметка вместо ума, чутье и хитрость, но не интеллект. В лесу работало хорошо, но лезть с этим на мировую арену… Но спорить с ним бесполезно – не поймет и просто убьет».
– Ну, вот и договорились! – Крыж похлопал собеседника по плечу. – Значит, сделаешь. Только уж прости, эти двое хлопцев с тобой будут. Пока мы на твой пароход все не войдем.
– Это невозможно, – сказал «профессор», – у нас же режим. А они не в экипаже.
– Очень жаль, – ответил Крыж, – значит, тебе не повезло. Или все ж что-нибудь придумаешь?
И он сделал жест, как затягивая удавку.
– Я сделаю, – сказал «профессор», – но потребуются деньги. Это же Одесса!
– Знаю, – ухмыльнулся Крыж. – Настолько Одесса, что вчера у меня в трамвае из кармана сперли бумажник. Так что ты уж потраться из своих, на общее дело – вот не верю, что такой кабанчик, и жирок не накопил!
Врет? Или в самом деле – у наших мазуриков на приезжих нюх. Что было два года назад, когда он сам только приехал в Одессу, город с большими возможностями, но для своих. Ему повезло тогда при случае оказать услугу одному очень уважаемому человеку – кстати, здесь это не обязательно кто-то во власти, в ином случае голос сапожника, который чинил туфли «самому Ивану Соломоновичу», или ветеринара, который лечил любимую собаку кого-то там, значит не меньше. И здесь могут искренне обидеться, если ты кому-то предложишь деньги – хорошему человеку помогут и так, правда, после и к тебе так же могут обратиться, и ты не вправе отказать. Но это сугубо индивидуально – ходы-выходы надо просто знать. Это Одесса, где сам черт не разберет, «где кончается Беня и начинается полиция», где законы и власть, а где большая деревня, междусобойчик между своими. Если только черт не поживет в Одессе хотя бы пару лет, сведя нужные знакомства. Тут даже язык свой – на Привозе можно услышать такой суржик, что его не поймут ни в Киеве, ни в Тернополе. Даже не Украина – тут смешалась кровь русская, хохляцкая, болгарская, румынская, греческая, итальянская и вообще одному богу известно чья! Это Одесса – где тому, кто свой, дозволено очень многое.
Но все же «профессор» был здесь не настолько своим, чтобы за него вступились. И если завтра его труп найдут в подворотне – никто не станет искать убийц, чтобы отомстить.
– Я сделаю, – сказал «профессор», – но если вы завалитесь сами, без меня… Я не отвечаю.
– Ты не понял, – ухмыльнулся Крыж. – Мы все в одной лодке отныне плывем. Или на одном пароходе. И случись что – все вместе в ад отправимся. Тебе все ясно? И еще, ты ведь из команды «Победы», что вчера пришла, многих знаешь? Надо одному человеку посылку передать! А то простым людям на этот рейс билеты не продают!

Лазарев Михаил Петрович

Наконец в отпуск. По Черному морю, на белом теплоходе, со всей семьей!
Все неотложные дела завершены, ну а прочие – подождут. Вторая атомарина из спущенных в прошлом году после достройки и испытания принята флотом. Хотя курс БП еще не сдан (да и сам курс применительно к этой технике еще не отработан до конца), так что считается пока боеспособной условно. Ну а на той, что спускали в марте, работы идут по графику, в идеале хорошо бы успеть еще до ледостава в Полярное перевести. Где уже создается вторая ремонтно-эксплуатационая база для атомного флота – а то Северодвинск (он же Молотовск) и далеко, и замерзает.
Вполне понимаю Серегу Сирого – «если на испытаниях все идет как по маслу, значит, что-то еще вылезет непременно». Тем более что лодки по проекту и ТТД действительно вышли опережающими время. Только при их постройке пришлось создать почти сотню новых технологических процессов! Это при том, что какие-то комплектующие (например, системы жизнеобеспечения, а также по электрической части, или штурманское и связное оборудование) уже отрабатывали на последних дизельных «613-бис». И ведь предлагали иные головы в Наркомате (тогде еще не министерстве) ВМФ первую лодку стоить не мудрствуя, по принципу «лишь бы не утонула», чтобы опыт набрать.
– Так вы понимаете, что громко шумящая лодка в реальной боевой обстановке – это гроб? Мы не настолько богаты, чтоб тратиться на небоеспособные памятники конструкторской мысли!
Все механизмы на амортизаторах. Покрытие на корпусе. Тщательный подбор гребных винтов – шесть вариантов сменили, чтобы уменьшить кавитацию и «пение». Но результат того стоил! По шуму атомарина оказалась сопоставимой с дизельной «XXI-бис», идущей в режиме «подкрадывания». Четвертую лодку спустят в июле – а на стапеле уже идет работа над следующей. С учетом немецкого опыта – корпусные секции изготовляются не только здесь, но и в Ленинграде, Кирове, Горьком, Череповце. Реакторы – в Ленинграде, на Кировском заводе. А часть оборудования опять пришлось заказывать у немцев. Которые проявили к атомным лодкам живейший интерес – но это уже не мне решать. Пока что все идет по графику – согласно с которым к 1962 году у нас будет десяток лодок, полностью боеспособных и в строю. Будет ли Карибский кризис или нет – все равно в дружбу с США не верю совершенно. Помню, как мы «вождей» на Север переводили, два года назад, и были сведения, что наши заклятые союзники что-то замышляют – предположительно, от атаки «неопознанной» подлодки до мин по курсу (в Балтике старые мины времен войны вылавливали еще в шестидесятые). В обеспечение перехода были включены новые эсминцы «Острый» и «Озорной». Но в Северном море (зона господства британского флота) англичане и американцы могли легко собрать куда большие силы.
– А если привлечь ваш корабль? – тогда спросил меня Кузнецов.
– Привлечь можно, – отвечаю я, – но риск учтите. Там глубины – атомарине будет тесно, как слону в бочке. Зато обнаружить ее легко. Я бы на месте американского адмирала, о таком узнав, и на «вождей» бы рукой махнул, ради более ценной добычи. Как минимум записать акустику, «портрет» цели, пригодится в будущей войне. Ну а при благоприятных условиях и атаковать могут, после дипломаты отпишутся. С середины Норвежского моря легче – там уже наши базы недалеко, и прикрытие обеспечить можно.
– Значит, американцы бросятся на охоту? – произнес Кузнецов. – Ну что ж, поможем им в этом деле!
Как наша разведка доводила до вероятного противника «утечку информации», мне неизвестно. Наша «моржиха» К-25 в назначенный день вышла из Полярного на плановые учения в Баренцевом море. Когда же «Ленин», «Маркс», «Энгельс» и эсминцы вошли в Северное море, рядом тотчас появилась объединенная эскадра – три новейших американских эсминца с самой лучшей гидроакустикой, три британца, также в версии ПЛО, французский эсминец «Вильнев», датский «Виэллемос», норвежец «Слейпнир», голландец «Де Рейтер». Не приближаясь к советским кораблям, они утюжили море вокруг переменными курсами. Пока ничего не обнаружили – но всем было известно, что заметить «моржиху» очень нелегко, так что отсутствие результата лишь прибавляло охотникам азарта. А советские корабли, будто не замечая суеты вокруг, шли на север, держа скорость пятнадцать узлов. Реяли на мачтах красные флаги – не бело-сине-красные флаги ВМФ. Но по Корабельному уставу во время боя и в виду неприятеля на грот-мачте поднимается государственный флаг СССР, по виду совпадающий с торговым.
На широте Тронхейма появилась советская эскадра – крейсера «Минин», «Чапаев» и шесть эсминцев. И с «Ленина» передали союзникам:
– Спасибо, что проводили. Но дальше мы сами. Счастливого плавания.
А «моржиха» так и не появилась.
И после, в рассказе о всей этой истории, западные журналисты будут приписывать одни и те же слова самым разным чинам, от командующего британским флотом до директора ЦРУ:
– Кажется, русские нас нагло поимели в этот раз.
Ну, проблемы негров шерифа не волнуют. Может быть, кто-то здесь лет через пятьдесят расскажет с литературным даром, как создавался советский атомный флот. И какую роль сыграл наш «Воронеж» – еще в сорок пятом начавший использоваться подобно штатовскому «альбакору» иной истории: для отработки методики гидродинамичеких расчетов, чтобы выбрать наиболее оптимальную форму корпуса быстроходных подлодок. Нас обвешивали датчиками, измеряющими давление и скорость течения, и мы выходили на полигон. А после данные обрабатывались математическим методом «большого параметра» (тоже привет из более поздних времен). В итоге наш первенец, торпедная лодка-истребитель, как верно заметил Сирый, по виду и тактико-техническим данным вышла больше похожа на «проект 671», чем на те, что были первыми в иной истории, «проект 627», он же «Ленинский комсомол». А будут и следующие классы лодок – ракетные (пока еще с противокорабельными). Ну и не следует забывать про дизельные лодки, которых у нас больше четырехсот единиц на всех флотах (считая и малые, тип XXIII). И еще сотню субмарин имеют дойче камрады. Так что хотя у американцев больше авианосцев и линкоров, под водой у нас подавляющий количественный и качественный перевес. В сумме с береговой авиацией (полностью перевооруженной на реактивные) и легкими силами флота – мы можем говорить о нашем господстве в морях, примыкающих к нашим берегам. А в океане – еще будем посмотреть! Ведь недаром товарищ Сталин здесь категорически не поддержал армейцев, желавших подчинить флот себе, как было в той истории? Если считать, что армия – это «короткая рука», обеспечивающая угодный нам порядок вблизи наших границ, то флот, в перспективе, – в любой части земного шара. А значит, главная работа еще впереди.
Уже в пятидесятом, к Китайскому кризису, у нас были приняты на вооружение самые первые противокорабельные ракеты, местные аналоги «гранитов». Сейчас на полигонах летают усовершенствованные модели, которые через год-два начнут массово поступать на флот. Первыми крупносерийными ракетными кораблями здесь ожидаются катера, ну а после у Кузнецова (и Сталина, как мне говорили) вызвали живейший интерес «эсминцы, ставшие крейсерами», 58-го проекта. И большие противолодочники, проект 61 – если им еще ударного вооружения добавить (как на самой последней, «индийской» версии) и движки довести. Большую серию эсминцев «30-бис» здесь не строили, и крейсера «68-бис» в половинном количестве от заложенных там – сочли, что для решения задач в диких африканских странах они все же будут полезны. С поправкой на обитаемость – а то в исходной версии на них не было кондиционеров, и в тропиках в кубриках и на боевых постах было очень неуютно. А это вовсе не изнеженность, как кричат иные, а способствие экипажу лучше выполнить боевую задачу! Пока же что действительно строится сейчас массово, так это тральщики (поскольку по минам и противоминному оружию мы и камрады впереди планеты всей, не хвалясь). И десантные суда – двойного назначения, пригодные и для народного хозяйства (немного не по моей специальности, но тоже пришлось заниматься).
В итоге отдыхать за все эти годы в этом мире мне удавалось пока лишь в санатории за Питером, в городе Приозерск (был Кексгольм, переименовать уже успели). А когда-то в ином времени у нас с батей была там дача, в деревне Ларионово – по шоссе на Ленинград, и десяти километров от санатория не будет, в этот раз через нее на машине проезжали. В то время это уже скорее дачный поселок был, а сейчас поселок при лесхозе и деревообрабатывающем заводе. Ну, и колхоз – тут финские еще поля. Ходили мы с батей летом по этим местам – черника, грибы. И рыбалка – тут на озере (к северу от города) жил дед с фамилией Кисель, известный, наверное, всему Приозерску. Поскольку переселился в эти края с Украины еще в конце сороковых (вот интересно, он и сейчас тут уже обитает?). Он давал нам лодку за малую плату – а еще мне запомнился у него кот, дикий, как рысь. Которого дед летом не кормил совсем – «в лесу сам найдет». А еще этот кот умел нырять с причала за рыбой, как выдра. Когда я о том рассказал Юрке Смоленцеву, он головой покачал с сомнением. Сказав, что даже Партизан, героический кот, живущий при бригаде «песцов», хотя и плыл через Вислу под немецким обстрелом, а еще однажды немецкого шпиона поймал, однако по своей воле в воду не идет категорически.
– Так ведь разные экземпляры бывают. Коты, как и люди, разные. Как и ты, во всем мастер – только в седле не сидишь.
Слышал от того же Юрки, что кавалерия в Советской Армии вовсе не считается устаревшим родом войск, а имеет теперь ярко выраженный спецназовский оттенок. Так как для спецуры самое частое и муторное – это идти по недоступной для транспорта местности, таща на спине все тылы – и медленно, и ограничивает огневую мощь одной лишь стрелковкой. А на лошадках (при почти той же проходимости) выходит быстрее, и тащить можно уже и минометы, и ДШК, с достаточным боекомплектом, а скоро и ПТУРСы появятся, и ПЗРК. Так что кавалерийская подготовка (не джигитовка и рубка лозы, но нормально сидеть в седле и ухаживать за лошадью) стала обязательной для армейской спецуры (как и погранцов, и горных егерей), морской спецназ от этого избавлен. Однако Юрка попробовал и сказал: «Плохой я кавалерист!»
Эх, как хотелось бы мне в лес за Питер, и по тем местам с сыновьями – как батя когда-то со мной. И ведь брал он меня с собой в походы на природу – с тех моих лет, как Владику моему сейчас. А я, даже когда в Москве, бывает, домой лишь к полуночи со службы, а еще разъезды, когда первую пару лодок строили, я с Севера неделями не вылезал. И в Ленинграде бывать приходилось не раз. Только за границу нет мне хода, даже в дружественную ГДР.
И вот – всей семьей, на юг! Отдых в Крыму или на Кавказе сейчас очень рекламируется для советских людей, все курорты, здравницы и санатории после войны уже восстановили, путевки больше по предприятиям распространяют, но и в свободной продаже есть. А крымско-кавказская линия, от Одессы до Батуми, работает, как до войны. Заботилась советская власть об отдыхе народа уже тогда – шесть теплоходов типа «Абхазия» (бывших в то время нашими самыми лучшими, крупными и быстрыми пассажирскими судами) были построены еще в конце двадцатых. Все они в войну погибли от немецких бомб, прорываясь со снабжением в осажденные Одессу и Севастополь. Ну так мы за то с немцев по праву возмещение стребовали – забрав себе десяток их «пассажиров».
Теплоход «Магдалена», построен в Данциге в 1928-м, у нас получил название «Победа», и в иной истории ходил на той же крымско-кавказской линии до конца семидесятых. Отход из Одессы, с заходом и стоянками в Севастополе, Ялте, Новороссийске, Сочи, Сухими – день, а где-то и два, чтобы успеть осмотреть местные достопримечательности. Затем три дня в Батуми, и назад. Как все выглядит – посмотрите старый советский фильм «Запасной игрок», где снимался молодой совсем Вицин. Кстати, та его роль лично мне нравилась больше, чем штамп одного из гайдаевской троицы. А фильм собираются и здесь выпускать – обязательно схожу посмотрю, что получилось. Как моя Анюта в прошлом году поучаствовала – «Высоту» пересняли, не слишком похожую на оригинал.
Однако с ностальгией вспоминаю я Россию 2012 года, где никому не был интересен простой офицер с Северного флота. Здесь же не дай бог кого-то из нас, пришельцев из другого времени, украдут или убьют американские шпионы. Мало охраны на берегу – Пономаренко настоял, чтобы весь комплект билетов на этот рейс, четыреста штук, был распределен исключительно между «своими», отпускниками из «инквизиции», центрального аппарата министерства ВМФ, армейского и флотского спецназа, просто армейцев и моряков, с семьями, по утверждаемому списку. А еще на борту подразделение спецназа ЧФ, «бойцовых котов» (откуда такое название, у Юрия Смоленцева спросите), специально обученных боевым действиям на корабле и абордажу (то есть проникновению на оный, вражеский). И «песцы», такой же спецназ, но с СФ – опять же благодарите Пономаренко, злостно воспользовавшегося правом «инквизиции» привлекать для своих нужд любую вооруженную силу СССР; по документам мероприятие оформили как учения и обмен опытом. И Черноморский флот проводит плановые учения по проводке конвоя – только вместо парохода, условно изображающего ордер транспортов, к которым нельзя подпускать врага, вы правильно поняли, кто – конечно же, наш лайнер, и два новейших эсминца в эскорте. На нас турки собираются напасть – которые здесь даже не член НАТО, по договору 1944 года не имеют права размещать на своей территории иностранные войска и военные объекты (иначе СССР имеет право «предпринять такие действия, какие сочтет нужным»); Черное море в этой версии истории по факту наше внутреннее море, ну а грозный турецкий флот, имея самыми современными кораблями несколько эсминцев и подлодок довоенной постройки, по боевой мощи даже Черноморской эскадре уступает в разы (без учета нашей эскадры в Средиземке и ВМФ Народной Италии).
– А вам известно, товарищ Лазарев, что в Турции сейчас активно действуют «серые волки»? И что представители этого якобы тайного общества занимают многие ключевые посты в турецкой армии и на флоте, имея самую тесную дружбу с ЦРУ США? И что в Аджарии, это где Батуми находится, еще наличествует турецкая агентура и даже вооруженные банды. От этих фанатиков, «вернем Проливы и Армению», можно ждать всего – так что и войска Закавказского военного округа будут в состоянии повышенной боеготовности. Поскольку на месте американцев, ради достоверной информации о будущем – это вашего захвата, коль вы не поняли! – я бы и десанта не пожалел, наплевав на любые потери, а тем более на каких-то турок. Может быть, и перестраховка – но береженого бог бережет!
Это столько людей подняли ради меня одного? Ладно, войскам учения положены. Но может, тогда и наших с СФ вызвать, пусть тоже на солнышке отдохнут?
– Конечно, вызовем. Но не всех. На море, как на войне, всякое случается – так что уж простите, на самый последний случай…
Вот так и собрались – наших «воронежцев» с десяток. Только Серега Сирый на Севмаше остался – за лодки достраиваемые у него душа болит, как и за сына Владимира, родившегося десятого марта, «ну куда я Настю с ребенком потащу – а летом тут очень даже неплохо». Я со всей семьей (отдых, всем вместе!). Смоленцевы, тоже полным составом. Валя Кунцевич (на удивление, не один, а с девушкой). И еще два десятка «смолянок» из модного дома Лючии (все проверенные, сознательные, комсомолки, спортсменки и просто красавицы) для разбавки мужской компании. В Одессу приехали 18 июня. «Черное море», одиннадцатиэтажную башню у самого порта, где я останавливался в иной жизни, когда меня в этот город заносила судьба, еще не построили, и всю нашу компанию (в узком смысле, а не все четыреста отпускников) заселили в «Красную», на Пушкинской. Никакие враги-шпионы нас не беспокоили – наш «детский сад» доставлял гораздо больше хлопот. Все же нам удалось погулять по городу и даже посетить Одесский художественный музей. В порту уже стояла «Победа», а рядом с ней громадный пароход «Адмирал Нахимов», тоже трофей, бывший «Берлин» (и старый знакомый – в сорок пятом здесь он штабным кораблем был, когда «двадцать первые» лодки из Германии на Дальний Восток перегоняли, как раз успели на Японскую войну). Двадцать первого июня вечером мы должны были загрузиться на борт, и в полночь отплытие. С заходами в Севастополь, Ялту, Феодосию, Сочи, Новороссийск, Сухуми, и Батуми.

Теплоход «Победа»,
утро 21 июня

Радиотехник на судне считается уже офицерским составом. При этом ему не влом попутно исполнять обязанности судового киномеханика (так как это оплачивается по отдельной ставке). Но вот черная работа – для нее матросики есть! А потому, кто у нас от вахты свободен, слушать приказ: подготовить фильмы, по списку, к сдаче на культбазу (а попросту перемотать как положено). После съездить туда, сдать, получить новые взамен. Отставить разговорчики – исполнять, время пошло!
Фильмы хранились в кладовой, частью уже упакованные в жестяные коробки, частью (которую и надо было перемотать) прямо на столе, рулонами. Там же были патефонные пластинки, около двух тысяч. В те годы (до середины пятидесятых) пленка делалась из нитроцеллюлозы – прочной, износостойкой, но легковоспламеняющейся и горящей даже без доступа кислорода. Ее полагалось перематывать на ручном станке – но умельцы на «Победе» подсуетились и смастерили устройство с электроприводом. Так что матрос, назначенный для работы, просто включил тумблер, а затем решил музыку поставить, чтоб не было скучно. Пластинки хранились тут же, в шкафу. Утесов – это ладно, слышали уже, а это что такое? Джимми Дуглас, с оркестром Глена Миллера – имена в СССР известные, популярные и разрешенные, однако записи их – большая редкость, на политинформации рассказывали, буржуи за «патент» деньги требуют и немалые, вот жмотье! Однако же киномеханик Георгий Опанасович был коренным одесситом – и у кого-то эту редкую пластинку раздобыл. От него же не убудет, если я послушаю? Пластинка обычного размера, на тридцать три оборота – только кажется, чуть толще и тяжелее обычной? Наверное, импортная – сделана по-особому.
Полилась музыка. И крутилась перематываемая пленка на бобине. Последним штрихом было, что пару уже смотанных катушек матрос положил на стол рядом с проигрывателем – банально потому, что ему было лень вставать с стула, вот доиграет до конца, тогда пластинку переверну, а заодно отнесу эти все в шкаф до кучи.
Он отвернулся и не видел, как под иглой проигрывателя проскочила искра. А затем пластинка вдруг вспыхнула, как зажигательная бомба. Она и была таковой, ее можно было проиграть безопасно пару раз, пока игла не прорезала предохранительный слой. А катушки горючей пленки рядом – ситуацию еще усугубили.
Матрос схватил огнетушитель (висящий, как положено, на стене) и закричал «пожар». Но прежде чем на этот крик подбежали еще двое членов экипажа, оказавшиеся неподалеку, огонь охватил всю аппаратную-кладовую, несколько десятков бобин с фильмами дали эффект как от прямого попадания снаряда «катюши». Двое матросов даже не успели добежать до двери, как из нее наружу вырвался огненный смерч, охватил ковровые дорожки и фанерные переборки кают. Пламя, вытягиваемое по коридору мощной струёй воздуха, дошло до трапа, ведущего в вестибюль вышележащей палубы, и оттуда по двум вертикальным шахтам лестницы достигло верхнего мостика. В считанные минуты огонь охватил центральную часть судна, в том числе штурманскую, рулевую и радиорубку, каюты капитана и штурманов. Если бы это случилось в море, то радист не успел бы передать сигнал SOS, сам едва успев выскочить из рубки через иллюминатор. Общесудовую пожарную тревогу пришлось объявлять судовым колоколом.
Тушением занимались (кроме подъехавших береговых пожарных) несколько случайно образовавшихся групп. Минувшая война сыграла свою роль: к аварийным учениям, в том числе и пожарным, на флоте в то время относились предельно серьезно, подготовка экипажа была высочайшей, а кому-то не так давно приходилось и на практике свои навыки применять. Потому распространение огня в нос и корму удалось остановить, локализовать пожар, а затем окончательно погасить пламя. Полностью выгорела надстройка, где помимо жилых и служебных помещений экипажа были каюты люкс и первого класса – каюты второго и третьего классов, расположенные в корпусе судна, не пострадали. Повезло, что это случилось в порту и еще до посадки пассажиров. Но все равно в экипаже были жертвы – кроме матроса-виновника, не успевшего выскочить из аппаратной, еще восемь человек получили ожоги, трое из них позже умрут.
Имеет ли история эластичность? В иной реальности пожар на теплоходе «Победа», по официальному заключению – произошедший из-за возгорания кинопленки, случился в 1948 году. Это произойдет в море, юго-восточнее Ялты, вечером первого сентября – по счастью, до полуночи, когда многие пассажиры еще не спали, однако там число жертв достигнет сорока двух, и лишь двое из них члены экипажа, а большинство погибших – это женщины и дети.
В той истории были серьезные основания считать пожар – американской диверсией. В тот рейс «Победа» вышла из Нью-Йорка, 31 июля 1948-го, имея на борту среди прочих пассажиров китайского маршала Фэн Юйсяна с семьей. Влиятельный член Гоминьдана, он, однако, был убежденным сторонником сотрудничества с КПК и с СССР. И сам Сталин считал его одной из запасных фигур, если с Чан Кайши не удастся договориться. А сам маршал, судя по его высказываниям, на тот момент «совершил политический поворот, перейдя на сторону компартии», как писали даже американские газеты.
Кроме того, жена одного из советских дипломатов, уезжавших из США, не захотела возвращаться на родину, и американцы взяли её под свою опеку – однако её багаж был погружен на «Победу» и находился в средней части судна, где начался пожар. Кроме того, перед выходом из Нью-Йорка местные власти затеяли дезинфекцию судна, и экипаж двое суток проживал в гостиницах, пока американцы наводили на «Победе» порядок, несмотря на протесты капитана. В результате, по показаниям свидетелей, мебель, ковры, шторы и даже поверхности палуб, переборок кают и других помещений, пропитанные «дезинфицирующим» составом, горели особенно активно. Отчего это осталось без внимания следствия?
Пожар возник после прохода Ялты. В средней части судна под капитанским мостиком загорелись ящики груза, взятого там на борт. Во время рейса их не раз переставляли с места на место. Свидетели впоследствии утверждали, что ящики с неизвестным грузом горели, как бенгальские огни. Что это был за груз, в материалах следствия не отражено.
Уже выйдя из Нью-Йорка, капитан судна получил радиограмму из Черноморского пароходства, в которой ему предписывалось зайти в Александрию, чтобы принять армян-репатриантов для переправки в Батуми. Двадцать второго августа на судно взошли 2020 репатриантов, которых высадили в Батуми в последних числах августа. При посадке столь большого числа пассажиров на судно вполне могли проникнуть диверсанты. Есть показания свидетелей, что уже после Батуми на теплоходе в разных местах были обнаружены кусочки какого-то вещества, похожего на руду – которые при пробном поджоге горели голубым пламенем с высокой температурой.
В итоге среди погибших оказались сам Фэн Юнсян, его дочь, двое членов экипажа (матрос Скрипников, кто, по версии следствия, перематывал пленку, и буфетчица), а также сорок пассажиров, включая девятнадцать женщин и пятнадцать детей. Но это ж малая плата за соблюдение в Китае интересов США! Тем более, если погибают не свои.
Хотя одна из погибших пассажирок была американкой. Дженни Мерлинг, жена (вернее, вдова) советского драматурга Афиногенова, погибшего в сорок первом – тогда же она отправилась в Америку с агитационной миссией, и теперь решила вернуться в СССР, который считала своим домом. Что ж, Соединенные Штаты приветствуют, когда к ним переезжают граждане других стран – и очень не любят, когда наоборот.
В этой реальности (возникшей после попадания «Воронежа») Фэн Юнсян отбыл в СССР из Нью-Йорка на той же «Победе», однако при заходе в Таранто пересел на борт крейсера «Адмирал Сенявин» и продолжил на нем путь до Севастополя. А «Победа» дошла до Одессы без происшествий. Что подтверждает версию о вине американцев в трагедии, случившейся в ином  1948 году.
И вот, случилось все же! Видать, карма такая у корабля.

Лазарев Михаил Петрович.
22 июня 1953 г.

Пожар, он и в Одессе пожар! С извечным русским вопросом «кто виноват». В спешно созданной комиссии кто-то за голову схватился, узнав, что вопреки всем инструкциям горючий материал держали в аппаратной, «чтоб далеко не таскать». Так что в первом заключении специалистов аварийно-спасательной службы версия о злом умысле, а тем более о подготовленной диверсии была отметена. Но не позавидую теперь тем, кого крайними объявят – радиотехнику, который за киномеханика (чье заведование, пусть даже временно), старпому (кто непосредственно за противопожарные мероприятия отвечает), ну и конечно, капитану (который на судне отвечает за все). От десяти лет до вышака (люди ведь погибли) плюс пожизненное лишение морских дипломов (капитану и старпому, даже когда и если отсидят, уже ни на каком судне мостика не видать). Но дело комиссии лишь указать причины и кто виноват, а на сколько лет каждому конкретно, это уже наш самый гуманный советский суд решит.
А у одесских товарищей вопрос, что с нами делать. Отправить обратно – так Москва за минус сочтет. Эсминцы «Внушительный» и «Верный» в Одессу уже пришли, нас сопровождать. И у командования ЧФ учения в общефлотский план боевой подготовки внесены и со всеми инстанциями согласованы. Ну и просто не хочется отпуск портить – так ждали!
И тут начальник Черноморского пароходства вносит предложение. Тут «Нахимов» стоит, он по расписанию должен уйти вечером 22-го, по штату полторы тысячи народу берет (а не четыреста, как «Победа»), и на нем больше пятисот мест незаполненными остались – хватит, чтобы всех вас принять. Так что если пожелаете…
Мы, конечно, желали. Грешен, но лично я террористическую угрозу воспринимал чисто теоретически. И лично наблюдая, что творилось в порту – к причалам, без проверки документов и тщательного досмотра, мышь не проскочит, не то что американские диверсанты! Стояли в несколько периметров милиция, ГБ и флотская контрразведка. Нас доставили прямо к трапу, в закрытых машинах, и на борт рядом со мной поднимались еще трое товарищей похожего роста и телосложения, чтобы возможный снайпер в сумерках не мог определить главный объект.
– Мы же по Одессе ходили с куда меньшей осторожностью!
– Куда и когда, не знал заранее никто, – отвечает Юрка, – а тут место встречи изменить нельзя. Будь я вражиной, заховался бы с хорошей оптикой, и один прицельный выстрел. Береженого бог бережет, Михаил Петрович, и лучше перебдеть, чем недобдеть! Анна Петровна и то маскировочную дисциплину соблюдает!
Ну да – в этих плащах фасона «алла пугачева» и в шляпках с вуалью наши женщины на мусульманок похожи, только по росту и различишь! А когда в одних платьях, при южной жаре, то придумали с зонтиками ходить – сверху (если стрелок на этаже затаится) и вовсе лица не видно. Надеюсь, что на корабле наши дамы этот маскарад прекратят?
Экипаж «Нахимова» за оставшееся время досконально проверить было невозможно – но по заверению первого отдела пароходства, никто из команды ни в чем подозрительном и порочащем не был замечен, анкеты чистые у всех. Пассажиры тоже все поголовно – «не был, не состоял, не привлекался». Присутствовал среди них единственный иностранец, британский журналист – аккредитован в СССР, все разрешения получил. Мало было военных, что тоже хорошо – напомню, что здесь по закону офицеры вполне могут ходить с оружием и в неслужебное время, не отбирать же табельные пистолеты у всех «не наших»?
– Михаил Петрович, уж не обижайтесь, но на палубе рядом с вами будут находиться двое «песцов», – серьезно сказал Юра Смоленцев. – Я инструктаж лично провел. С народом тоже беседа проведена, чтоб оружие при себе, в каютах не оставлять. В целом, я не думаю, что может быть угроза – но осторожность не помешает.
И добавил, усмехнувшись:
– Валя Скунс сказал, что постоянно рядом будет – и пока он живой, ни с вами, ни с Анной Петровной ничего не случится. А его убить даже атомная бомба не сумела!
С этим и отплыли. Прибыли в порт организованно, погрузились всей толпой – и наконец, швартовы отдали. Красота!
– Я все не верила, что это будет! – сказала Анюта, прогуливаясь по палубе под руку со мной. – Представляла, как мы вместе, по морю, на большом белом пароходе, не верила! Как я счастлива – хочу время остановить!
И прибавила через минуту:
– А мне все еще тревожно. Ну такой у меня противный характер – когда хорошо, начинаю бояться, что сейчас не будет хорошо!

Передано шифром – из консульства США в Одессе 
Стая на борту. Гость на борту. Отбыли по расписанию.

Москва – Одесса. Разговор по ВЧ. 23 июня 1953 г. 
Что значит «товарищ замминистра решил»? С товарищем Лазаревым еще разговор будет – а вы куда смотрели? Пока следствие еще не закончено. Я вам таких «свидетелей» при желании толпу найду – думаете, американская разведка не сумеет?
А если подумать? Что значит, вчера еще никто не знал, что на «Нахимове» пойдут! А если теракт на «Победе» был как раз для того и подстроен? А я не знаю, какой план может быть у врага! Это вы должны знать – а если не разобрали, грош вам цена! Вы понимаете, что если что-то случится, то отвечать будете конкретно вы – и куда строже, чем какой-то матрос с «Победы»?
Слушайте, вы что, вчера погоны получили? Доложили бы, что на «Нахимове» что-то случилось, неполадки в машинах, да мало ли по вашей морской части можно придумать!
Где «Нахимов» сейчас? Что, к Севастополю подходит? Севастопольские товарищи указания получат – а вы молитесь, чтобы не случилось ничего. Все, конец связи!

Анна Лазарева

Как мне было хорошо! И как страшно, что вот сейчас не будет хорошо!
Одесса мне показалась похожей на Зурбаган Грина, каким я его представляла – многокультурный, веселый, беспорядочный, залитый солнцем. Или Грин с Севастополя писал? Туда придем, сравню и оценю. Только солнца слишком много – я под зонтиком ходила, как старорежимная барышня. Лючия тоже – неравнодушна она к этому аксессуару, «как у богатых синьорин», вот идет римлянка слева от своего ненаглядного Юрочки и на левом плече раскрытый зонтик с цветочками крутит, так что он даже от солнца ее не укрывает, а чисто для красоты. Так нет сейчас синьоров помидоров – народная ведь Италия?
– А разве красиво выглядеть и одеваться – это плохо? Что прежде лишь богатым доступно и дозволено – теперь будет всем!
Вот так знать и рождалась. Как тебя Лев Гумилев назвал, когда мы с ним в Ленинграде снова пересеклись – «пример дворянки по праву меча». А в каком-нибудь дцатом поколении, будет уже и голубая кровь, и крепостные.
– Аня, а не ты ли тогда у Ахматовой утверждала, что весь советский народ и есть в перспективе его элита? И слова Ленина приводила в доказательство?
Так вот друг друга и подкалываем, без всяких обид. Приятно себя хоть на время вне службы почувствовать! Пройтись беззаботно по бульвару, красивой и нарядной, под ручку со своим единственным и любимым человеком. Не думая о работе совсем – и беседуя о разных пустяках. Тем более что после нашего возвращения с Севера (в марте) никаких значимых дел, отрывающих от учебы в Академии, не было. Разве что в театре одном – в январе еще было постановление, чтобы не менее пятидесяти процентов от репертуара составляла современная тема, хватит на классиках выезжать, нашим советским людям хочется самих себя на сцене увидеть! Ну а драматурги, писатели не успевают – и попадает иногда в репертуар такое, что может подорвать у наших людей авторитет Советской власти (прочтя книгу про психологическую войну, а еще больше слушая в Академии товарища Елизарова, тоже «гостя из будущего», я на такие выверты очень серьезно смотрю!). Театр называть не буду (хороший все же был, нашим советским людям нравился), а лицо режиссера помню хорошо – как он стоял передо мной, пока еще даже возмущенный и весь такой вальяжный. Всем своим видом показывая – «год сейчас не тридцать седьмой, плюрализм очень даже дозволен, и что эти партийные себе позволяют высоким искусством командовать!».
– Про Великий Октябрь – это похвально, – говорю я, – но такая тема и ответственность накладывает. Чтоб не вышло издевательства над нашей великой историей, по поводу которого люди будут смеяться и отношение свое переносить, хоть в малой части, с вашего опуса на само наше святое. Ладно, что у вас в декорациях бронепоезд  «Аврора», но отчего-то с тремя трубами, из вагонов торчащими. И революционные рабочие на штурм Зимнего бегут с автоматами ППШ. Ну а это что такое:

Сквозь снег по льду на паровозе
Он всю Финляндию прошел.
За паровозом гнались волки,
Но от жандармов он ушел.
Устали кони у жандармов,
И был спасен родной Ильич.
Он в Питер прибыл ровно в полночь
И к Революции дал клич.

– Вы эту картину представили? Вот и я не могу. Так что же вы наших советских людей считаете недоумками с интеллектом младшей группы детского сада?
Тут режиссер с торжеством (поставил на место надзирающую партию!) заявляет, что это стихотворение вообще-то не он придумал, а, есть грех, взял из попавшегося ему еще довоенного журнала. Где оно было опубликовано еще в 1938 году, автор П. Бородинский. Так что все вопросы – к этому товарищу. Бородинский, Бородинский, вот где-то точно слышала эту фамилию? Вспомнила – Валька рассказывал, в сорок пятом, освобождение Курил, разведотдел майора Инукаи! Четыре фамилии – Ивасенко, Бородинский, Гарцман, Ромштейн! Ивасенку тогда сами японцы казнили за дезертирство, Гарцман добежал до американцев, в пятидесятом в Шанхае писал поганые статейки под псевдонимом Майкл Горцмен, затем куда-то пропал, что стало с Ромштейном, не помню, но вот Бородинский тогда попался нам и получил свой законный четвертной, с учетом сотрудничества со следствием и того, что значимого ущерба он нанести СССР не успел.
– А вы поинтересовались, что с этим гражданином стало и где он сейчас? – спрашиваю я обвинительным тоном. – Нет, он не на фронте погиб. И не «безвинно арестован». А будучи завербованным японской разведкой, выполнял ее задания на советской территории, затем при угрозе разоблачения в Японию сбежал на борту их судна. Далее состоял при разведотделе одной из частей японской армии, служил новым хозяевам верой и правдой, был взят в плен советскими войсками в сорок пятом – и в настоящий момент отбывает наказание по приговору суда. Так как этот опус был им написан уже после вербовки японцами, то есть все основания считать сей стих не просто глупостью, а сознательной диверсией, попыткой подрыва авторитета Советской власти. В чем гражданин Бородинский, будучи допрошенным, уже дал чистосердечно признательные показания.
Партия за свои слова отвечает! Уже сегодня уйдет депеша в Дальстрой, и найдут там этого гражданина, и снимут с него показания, как он, по приказу японской разведки, вредительски писал стихи, компрометирующие Советскую власть и конкретно Владимира Ильича. И пусть только попробует не подтвердить! А вот для товарища режиссера это совсем другой разговор, теперь его деяние вполне можно под статью подвести. Вижу, что и режиссер это понял: бледнеет, потеет и думает – он после нашей беседы домой поедет, или в другое совсем место?
Нет, мы не звери. Если бы этот деятель сознательно по нашему святому топтался, как некий Жванецкий там  – «не отдадим завоеваний социализма – а что, кто-то хочет их у нас отнять?» – то поехал бы он у меня сейчас в гости к Бородинскому. Но поскольку товарищ доселе ни в чем подобном не замечен – то, думаю, внушения ему достаточно. И не надо нас считать «сталинскими держимордами». Вот скажите, отчего из всех классиков один лишь Гоголь (согласно воспоминаниям современников) был озабочен, какое моральное воздействие на общество его произведения окажут – а все прочие даже не задавались этим вопросом, архиважнейшим для писателя, художника, драматурга?
Ой, вот поклялась же – никаких дел, даже мысли о них долой! Исключительно отдых, с любимым человеком и детьми! Пароход большой, как городской квартал, а наша каюта люкс – ну прямо апартаменты! Я на военных кораблях бывала, там палубы и переборки, это гладкая сталь – а тут внутри все резным деревом отделано, и бронзовые поручни с завитушками на трапах, на стенах канделябры, под ногами ковры. В салон войдешь, как в музее – картины на морскую тему, бронзовые барельефы, и музыка играет. Слышала я, что этот пароход, прежде называвшийся «Берлин», на трансатлантических рейсах ходил – наверное, в нашей каюте какой-нибудь миллионер, Крупп или Рокфеллер, ехал, ну а в салон выходили буржуины в цилиндрах и с моноклями и томные дамы в шелках и мехах. А теперь тут наши советские люди отдыхают!
– Аня, ну сними ты эту шляпу! Так и будешь белой, как сметана. А загар для здоровья полезен, врачи говорят!
На корабле даже бассейн есть. И лежаки, шезлонги, как на пляже. А я загорать боюсь, вдруг будет как в книге Носова: «С меня кожа от солнца слезла, а под ней новая оказалась». На свет дневной выхожу лишь в широкой летней шляпе (между прочим, Люся, с твоего весеннего показа мод), поля даже плечи прикрывают (Валька сказал, «вид как у Незнакомки Блока») – только сдувает ее легко, на службе я свой головной убор к прическе прикалываю, но моему Адмиралу нравится, когда у меня волосы просто распущены по плечам, а шляпа поверх. И летала она у меня, и на берегу, и здесь, удачно что не за борт – на палубе ветрено, женщины все подолы держат, юбки вздувает как паруса. Зато мы с Лючией, в свободных платьях без пояса, клеш от самого плеча (новинка летнего сезона!) не смущаемся совершенно, у нас купальники надеты и совершенно не стыдно стройные фигуры показать, ведь на пляже никто не стесняется, а тут рядом совсем, загорает народ. А уж после того, как мы в прошлом году в кино снялись, «советскими мерилин» – это такая история была!
Фильм «Высота» (из будущего) товарищу Сталину понравился, и он распорядился его переснять еще в сорок пятом – но результатом остался недоволен. Поскольку кино как вид искусства еще Владимир Ильич Ленин высоко оценил, то Иосиф Виссарионович лично дает добро на выпуск каждого фильма из иных времен. Редко что-то выходит на экран в подлинном виде – тут и технические проблемы с ноута на пленку перевести, и иные, как залегендировать неизвестные имена и лица артистов. Потому обычно «по сюжету и сценарию» понравившегося фильма снимается его ремейк, как бы сказали в будущем, с разной степенью близости к оригиналу. Например, «Карнавальную ночь» сделали один к одному, с Ильинским в роли Огурцова, и песня про пять минут, и даже платье у героини такое же. «А зори здесь тихие» – прибавили боевых умений и старшине Васкову, и кому-то из девчат, там финальный бой в избушке идет с бросанием ножей и приемами русбоя (Юра Смоленцев в консультантах – а Лючия огорчалась, что в актрисы не попала, она тогда в декрете была). «Белое солнце пустыни» – добавили английского майора-советника в банде Абдуллы, а еще долго спорили, не оставить ли Верещагина живым? Решили все же сделать как было – чтоб показать, нельзя в такой войне быть самому по себе, в стороне стоя. Хотя чисто по-человечески героя жаль. Ну, и слышала, что «Иван Васильевич меняет профессию» Сталин одобрил, но никому не удалось увязать оригинальный текст и сюжет пьесы Булгакова с гениальными придумками Гайдая, а без них совсем не то. А мнение Вождя (как последнее решающее слово) – чем снять плохо, лучше не снимать вообще! Так как упустили мы в той исторической реальности духовное формирование человека-коммунара. Ведь если бы людям в массе было бы не все равно – никакая бюрократия предать не посмела бы! Да и нет у нас «голубой крови», не сложилась пока – руководители в одном котле варятся со всеми. И надо нам, чтобы искусство воспитывало – формировало общественное сознание. А уж коммерческий успех тут вовсе не главное – его лишь как индикатор можно рассматривать, и не больше. И далеко не факт, что самое продаваемое – это лучшее, известно ведь, что вниз падать и морально разлагаться может быть приятнее, чем себя развивать! Но и за руку вести прямым морализаторством тоже нельзя – может вызвать эффект обратный. Вот не знаю про эффект двадцать пятого кадра – у нас к этому поначалу отнеслись предельно серьезно, опыты проводили… и не подтвердился эффект! А вот то, что показывается мимолетно, как само собой разумеющееся – нередко общепризнанную норму и формирует.
– В целом хорошие фильмы снимали потомки, – заметил тогда Пономаренко, – но обратите внимание, чем заняты герои. Начиная где-то с семидесятых годов резко возросла бытовая тема, а вот труд, работа практически исчезли! И не надо говорить, что неинтересно про «процент выполнения плана», американец Хейли умел писать отличные производственные романы, как назвали бы у нас «Аэропорт» или «Отель», а мы разучились? Это показатель, что в обществе пошло что-то не так! Когда труд на общее благо стал неинтересен, превратившись в повинность, халтуру. Есть мнение, что нашему советскому зрителю нужен хороший фильм на производственную тему.
«Есть мнение» – это характерная фраза товарища Сталина. Как и манера начинать разговор как бы издали, давая настрой. Первая «Высота», сорок пятого года (которую зритель так и не увидел) была в целом на уровне оригинала, добротной картиной – но нам, с учетом сверхзадачи, требовался если не шедевр, то уж «углубить-усилить» обязательно! А кто лучше справится, чем тот, кто в иной истории делал? Александр Зархи (сам он, ясно, о том не знает) известен пока по довоенным еще фильмам «Депутат Балтики» и «Горячие денечки». Актеры – частью те же, но на несколько лет моложе, как, например, Рыбников, пока еще студент ВГИКа (Пасечник), или Карнович-Валуа, уже артист театра Ленкома (Токмаков). В романе Воробьева, по которому снят фильм, действие происходит на Урале – по сценарию все перенесено в Донбасс, прямо не названо, но легко узнать и по характерному степному пейзажу из окна вагона, и по тому, что восстанавливают «что фашист разрушил». Вспоминают, какой город, какой завод тут были до войны – и говорят «а вот еще краше сделаем!». В оригинале над героями почти не висела недавняя война, лишь Токмаков упомянул, что ротой командовал – в новой же версии в кадре появляются то памятник героям в парке (мимо которого идут Катя с Пасечником), то орденские ленточки на пиджаке Берестова-старшего, то названия улиц, то просто пара слов в беседе или воспоминания «а как было до сорок первого». Детали, на первый взгляд, никак не акцентирующие на себе внимания – но просто присутствующие как данность. Вроде портрета Сталина, показанного мельком на стене. Или разговора о снижении цен. Или слов «да що я тебе Петлюра или Бандера какой – все мы советские, а уж после русские или украинцы».
И прорывающееся наружу желание всех – скорее восстановить завод, который был «самый большой в Европе». Мелькнувший в кадре лозунг на кумаче: «Дадим СССР больше металла». Слышимый как фон голос по радио, новости с войны, Китай или Вьетнам, как империалисты хотят загнать в колониальное рабство тех, кто слаб. Кто-то из монтажников приходит устраиваться на работу – в военной форме с медалями, только что отслужил, – а на следующий день уже трудится наравне со всеми.
Было предложение сделать антигероя Хаенко не просто лодырем и рвачом, но и бывшим полицаем, которого в конце разоблачат. Но будто бы сам Сталин сказал – это было бы слишком просто. А вот посмотрят фильм потомки лет через двадцать и успокоятся, скажут: «У нас таких нет, у всех чистая анкета». И будет такой Хаенко в реальной жизни себя советским человеком считать, поскольку «не был, не участвовал». Так что оставьте шпионов и предателей для детективов – а у нас производственный роман.
Зато показали повышение жизненного уровня советских людей. Как Берестовы телевизор КВН покупают – и по вечерам к ним соседи приходят на просмотр. Как Пасечник Кате складной зонтик дарит, на следующий вечер после грозы в парке, «никогда в руках не держала – вот самый модный, носи». И конечно, культурно отдыхая вечером или в воскресенье, героини все в платьях и шляпках «от Лючии» (заодно и реклама «Русско-итальянской моде»).
Лючия после «Ивана-тюльпана» во вкус вошла – и иные товарищи с киностудии также были не против. Все ж, думаю, что в «Высоте» ей по характеру больше подошло бы Катю сыграть, а не Машу. Но захотелось попробовать в более драматической роли. Однако:
– Аня, по роли выходит, я замужем за начальником стройки, и влюбляюсь в другого? Этого даже в книге не было!
Верно – по роману Маша всего лишь сестра одного из бригады Токмакова, замуж ее уже в фильме выдали! И Пономаренко заметил – давай не будем разрушать советскую семью? Так что в нашей версии героиня Лючии – это сестра кого-то и студентка, судя по чертежам в ее комнате, по технической специальности. Александр Григорьевич Зархи был поначалу не в восторге от навязанной ему непрофессиональной исполнительницы, причем не на последнюю роль – но тут уже Пономаренко оказался непреклонен:
– Товарищ Смоленцева хочет помочь нашему делу. Пусть попробует – если у нее выйдет стать хорошей актрисой!
Ну, а я… это вышло полной авантюрой! Первоначально в сюжете был задуман новый персонаж, инструктор партии, приехавший из Москвы для помощи и контроля. Как высший и справедливый судия, ибо партия у нас ошибаться не может! Но товарищ, назначенный на эту роль, играл даже не плакат, а ходячую карикатуру! Ну где вы таких инструкторов видели – не так они себя ведут, не так говорят.
– Анна Петровна, а может, вы попробуете? А отчего, собственно, это должен быть мужчина? – предложил Зархи.
И Пономаренко совершенно неожиданно поддержал:
– А в самом деле, Аня! Вы мне жаловались, что некоторые несознательные товарищи вас не принимают всерьез – и «да что баба понимает», и из-за вашего вида. Но тогда это будет полезно показать всей стране, что у нас бывают и такие инструкторы! И представьте себе, выглядят вовсе не как «товарищ брекс», или как ее там?
Когда Пантелеймону Кондратьевичу пришла в голову идея – переубедить его ну очень трудно! Если он уже взвесил и разбивает все твои аргументы.
– Секретность? Так, простите, Аня, работа нелегалом вам точно не светит! Если вашу личность знали даже американцы, еще в сорок пятом. К тому же ваша должность инструктора ЦК – это вовсе не секрет, в отличие от кое-чего другого. Попробуйте – тем более, согласно сценарию, играть вам надо будет саму себя.
Попробовала. И знаете, получилось! Не изрекать с важным видом высшие истины, как товарищ до меня пытался – а как у классика, без нужды не вмешиваться, лишь доброе поддержать, а плохого не дозволять. И после, на себя на экране взглянуть, потомки бы такое «тренингом руководителя» назвали (слышала от своего Адмирала), неужели Пономаренко и это предвидел? В охрану нам дали Вальку Кунцевича (оказавшегося вдруг невыездным). И еще с десяток ребят – но Валентин Скунс с грозным удостоверением «опричника» был старшим.
– Надеюсь, от него вы убегать не будете? – сказал Пономаренко. – А то в Ленинграде до сих пор ваши похождения помнят.
Знали бы мы с Лючией, чем это закончится!
Фильм явно получался! У меня лишь вызывали тревогу некоторые указания Пономаренко, хотя и с дополнением «если». Чтоб если люди из того будущего увидели этот фильм, то поверили, что мы такие жили – вовсе не «сталинские рабы», или мечтающие о свободе интеллегенты – что мы были счастливы, довольны, и жили неплохо! Это они нам кажутся… прилично не могу сказать, вот как в фильме один из героев спрашивает, искренне не понимая, «это что ж, при царе тут заводом какой-то один владел, на него тысяча человек горбатились, а он хоть в Париж шампанское пить, хоть в карты все проиграю», – ну да, это и есть капитализм, считал, что чем больше «мое», тем лучше! Но неужели и Пантелеймон Кондратьевич допускает, что и у нас – перестройка? За что тогда боролись?
– Не будет такого! – ответил Пономаренко, когда я прямо его о том спросила. – Надо, чтобы сама мысль о том не возникала. Чтобы наши люди и думать не могли, как это тысяча работает, один шампанское пьет. Смотрел я отснятое – на мой взгляд, лучше выходит, чем там! Вот только мнение есть…
Тут Пантелеймон Кондратьич нехорошо прищурился.
– Замечание на вас с Ленинграда еще висит? Отрабатывайте, девицы-красавицы, на благо всего советского народа. Есть мнение по-новому образ советской женщины показать. В СССР, конечно, секса нет, а есть любовь – но мы ведь все не монахи, не бесполые? Тем более все – строго в рамках приличия! Читайте!
И кинул нам несколько страниц переделанного сценария. Что-о-о?! Товарищ Пономаренко!
– А что вам, собственно, не нравится? Ни поцелуев, ни обнаженки. Все строго в пределах советской морали. И в соответствии с вашими предпочтениями, товарищ Лазарева!
Снимали все (кроме украинских пейзажей) здесь в Москве – на окраине (жизнь того городка), в парке Сокольники (эпизод Пасечник и Катя), на территории «Мосфильма». Причем декорации сохранились еще с той, первой попытки – как, например, макет строящейся домны в мой рост, все очень похоже, даже игрушечные пути внизу проложены, по которым крошечный паровозик с вагонетками ездит. Деталь, которую поднимать должны, в двух видах – и в модельном масштабе, и в натуральную величину (за нее же должен Пасечник цепляться и висеть), к крану подвешена на высоте метров пять, чтобы снять ее на фоне неба, под ней страховочный батут натянут. Съемочная площадка на настоящую стройку похожа – какие-то конструкции, вагончики, трубы. Строительные леса, уменьшенного размера – но если снизу снимать, то кажется, уходят на громадную высоту. И помост, на который мы должны подниматься, над землей метра три, но если на фоне неба, то полная иллюзия, что на самой верхотуре. Все занимают свои места – камера, мотор, начали!
Два авиамотора пропеллеры крутят, ветер создают, пыль по съемочной площадке летит столбами. Я только попросила эти агрегаты с земли поднять, чтобы дуло чуть сверху вниз и нам юбки не задирало – мы девушки советские, приличные, а не какие-то там мерилин! Одеты по обычной советской моде, платья с юбками солнце-клеш длины миди (у меня крепдешиновое, у «студентки Маши» – из дешевого ситчика в горошек) и широкополые шляпки (у Лючии простая соломенная, с шелковой ленточкой, у меня более нарядная и с вуалью), этот головной убор не считается больше «буржуазным» – сначала среди «инквизиторш» в обиход вошел, еще на Севере, затем стал статусным для жен начальства, сотрудниц аппарата, а также у богемы. Остальные все, кто в кадре, выглядят по-рабочему – штаны из джинсы (ну очень ткань схожа), у некоторых даже с заклепками – в кино из иного будущего за уличную массовку бы сошли, ну а здесь исключительно прозодежда, прочная, немаркая, даже ассистентки, помощницы режиссера, бегают по площадке не в штанах а в платьях, подолы прихватывая от ветра, косынки на головах трепещут, как флажки. Я шляпу за край придерживаю, чтобы не слетела прежде времени, в сценарии прописанном, и вуаль опустила, чтоб не порошило глаза. «В соответствии с вашими предпочтениями» – ну да, люблю «пусть сильнее грянет буря», а затишье отчего-то вызывает у меня тоску, но кто об этом Пономаренко доложил?
– Почему стоим? – орет Дерябин, начальник стройки.
– Так ветер же, Игорь Родионович, по инструкции нельзя! – Токмаков.
– Перестраховщики, конец месяца, что мы в центр доложим! – Дерябин.
– Доложите об аварии, если случится? Или берете ответственность на себя? – это уже мои слова. На что Дерябин лишь рукой машет и уходит.
– У нас так и неделю дуть может, пока еще ничего, а вот после раздуется – тихо говорит старый рабочий.
– Все по местам, начать подъем! – реашет Токмаков.
Здоровенная труба отрывается от земли и плывет по воздуху на тросах. И тут помреж приказывает (строго по сценарию), чтобы подуло сильнее – как буря с грозой, когда против ветра трудно идти. У нас платья треплет – вот не пойму, как раньше женщины ходили в кринолинах и не боялись стать «унесенными ветром», ведь это там, где Скарлетт жила, такие бури бывают, что улетают даже дома? Жаль, что не довелось мне встретиться с Вивьен Ли, когда она у нас на «Совэкспортфильме» снялась сразу в трех картинах, я тогда плотно на Севмаш была завязана, затем Киев был, а после у меня Владик родился, с ним сидела, из Москвы никуда. Вивьен Ли в сорок пятом домой вернулась, вот интересно, если она этот фильм, где мы сейчас снимаемся, увидит, то что скажет про наши роли? Стоим перед камерами на самом ветру и смотрим, как трубу в воздухе мотает (и еще ее снизу тросами дергают, для достоверности). А ведь по жизни так нельзя было, в мирное время! А если бы и впрямь авария, да еще с жертвами? На войне можно – там всегда по грани, и шанс считается, проскочит или нет? А Токмаков по сценарию бывший офицер… выходит, не всегда надо в жизни как в бой – на войне главное победа, а за ценой не постоим, ну а когда мир, то можно и нужно с осторожностью? Значит, и в игре, на киносьемках, я ценный опыт увидела? И моей героине обоснование – зачем она сейчас за Токмаковым наверх полезет? Да потому что поняла, что тоже виновата, не остановила – а значит, и отвечает!
Ну вот зачем в кино столько дублей – одного и того же? Чтобы после самый удачный выбрать, ну а прочие как пристрелка? Но тогда и «девять не лучших к одному хорошему» тоже необходимы? Так неужели сам товарищ Сталин ошибся? Или он не то имел в виду? И ведь не только повтор – камера ракурс меняет, освещение, и ветер то слабее, то сильнее. Еще дубль, да сколько их там? Снято наконец!
Следующая сцена. Токмаков идет сквозь летящую пыль, широкими шагами, а мы с Лючией за ним бежим, за шляпки держась, нас в спину толкает, платья облепляет и рвет. Лестница наверх, как корабельный трап крутая – не взявшись за поручни, не подняться. Камера на меня, крупный план – я шляпу отпускаю, ее тотчас срывает и уносит, вслед даже не смотрю, скорее наверх. А Маша-Лючия по сценарию чуть задерживается, ей хочется самой нарядной быть перед предметом своего обожания – затем решает, что любимый человек куда важнее, чем какая-то шляпка. При съемке того эпизода у меня и у Лючии шляп было по нескольку штук одинаковых, поскольку после нескольких дублей головные уборы так мялись, ломались, изваливались в пыли, что теряли экранный вид, да и надевать на прическу было неприятно. По трапу взбегаем – хорошо, что я и Лючия в отличной физической форме, лестница крутая, а надо именно взбежать, и не один раз. Волосы треплет так, что кажется, еще чуть-чуть, и с головы сдует как парик, у Лючии тоже, и ассистентки внизу бегают растрепанные, прически бесятся, все косынки посрывало!
– Мы как косматые ведьмы, – смеется Лючия. – Ай! Аня, держи подол!
Сцена на помосте. Земля рядом – а на экране выглядит, будто ужасно высоко. За перила держусь – изображаю, что высоты боюсь, а долг сильнее. Ветер снизу, нам платья вздувает и закидывает на плечи – и камера на нас, крупным планом! Но я знаю, что в кадре мы не в полный рост, а по пояс, так что зрители ничего такого не увидят. И товарищи из киногруппы тоже, под платьями у нас узкие нижние юбки надеты, специально на этот эпизод. Захотелось кому-то (неужели самому Пономаренко) эпизод в стиле «советской мерилин» (не снят еще тот фильм в Голливуде) – пожалуйста, покажем, что мы тоже не бесполые, не монашки! Вот только у нас это не просто так, а часть подвига трудового – когда общее дело для наших советских женщин всего важнее! И, повторяю, на экране все будет выглядеть пристойно – я сценарий читала. И утвердила – уже властью представителя партии, а не одной из актрис!
С напряжением смотрю туда же, куда Токмаков – предполагается, что на сцену укрощения трубы. Рыбников эффектно прыгал – в одном из дублей сорвался, но ничего страшного, на страховочную сетку упал. Ну, а Маша по сценарию на Токмакова смотрит больше, чем на трубу. Все закрепили, поставили на место – победа! Токмаков с облегчением произносит – успели! И следующий эпизод.
Моторы ревут на полной мощности, на помосте настоящий ураган! Я в поручни вцепляюсь, испугавшись, что меня сдует прочь. И чувствую, как платье с меня начинает срывать – наизнанку вывернуло, подол над головой в узел завязывает! Ладно «наша советская мерилин лучше американской», но всему ведь есть мера и приличие! Совершенно не хочу «секс-символом» становиться, как та актрисулька – мы с Лючией сейчас советских женщин вообще изображаем, а не конкретно наши персоны!
– У нас девушки тут в штанах работают, – произносит Токмаков слова по сценарию.
– Если ради дела, то по-всякому можно, – отвечаю я.
Эти слова – конец эпизода. Ветер стих, наши платья стали как обычно, юбки колоколом у ног, мы с облегчением вздохнули – и слышим: «Все готовьтесь, дубль два!» Сейчас нас снова раздевать будет?! А Карнович-Валуа-Токмаков с усмешкой смотрит и произносит мои же слова:
– Если в интересах дела, то можно. Надо, товарищ инструктор, надо! Раз партия просит.
Настоящую Мерилин сюда, она бы сразу убежала с визгом – а мы терпели! Когда наконец спустились, нас попросили поверх какие-то ватники надеть, и тоже на камеру засняли. Я тогда не поняла, зачем – в сценарии вроде не было? И лишь после, при просмотре уже полностью смонтированного эпизода, мне захотелось сквозь пол провалиться – да что же это вышло такое?
Говорят, что натурщицы художникам позировали не нагими, а в тонких трико. Вот и мы с Лючией, в легких платьях на ветру, с самого начала были такими, фигуры показывая в мельчайших подробностях! И длилось это намного дольше, чем у Мерилин, и ракурс был куда наглядней! И как мы бежим, и у нас подолы задувало между ног, и на лестнице сплошное бесстыдство, ну а наверху – да там кадры, когда у меня юбка над головой, были самые пристойные, в сравнении с тем, как на мне все облепляло, и ведь я не видела это тогда! А уж под конец – ужас!!! Кто сценарий изменил?!
Звоню режиссеру, злая, как собака! Александр Григорьевич ссылается на то что «ваш товарищ так сказал». Валька, сволочь, гад, ты что с нами сотворил! Как это выглядеть будет?! Репрессирую! Убью!
В сцене последней камера на нас наезжает, по пояс, по грудь, по плечи, только лица, как нам волосы рвет и лица юбками захлестывает, так что мы словно тонем в ветре, так по сценарию должно быть, «режиссерская находка». Но Валька достал где-то еще два куска такой же ткани, как наши платья. И на экране, после слов Токмакова и моих (и еще Лючия вскрикнула, ей тоже показалось, что нас с помоста унесет) – два треплющихся бесформенных лоскута улетают в небо, на фоне облаков. А после, внизу, мы в ватниках, в кадре по пояс, платьев не видно совсем. Что случилось – домысливайте сами!
Как я Вальку не прибила, когда увидела, не знаю сама. Орала на него, не стесняясь Пономаренко! И требовала это бесстыдство из фильма убрать! А Пантелеймон Кондратьевич лишь усмехался, а затем выдал:
– А мне понравилось! Идейно все получилось – как вы, Анна Петровна, рассказывали про ваш партизанский отряд и связную из Минска, как она с донесением шла, ей реку переплыть надо было, и узелок с одеждой утопила, зато донесение и личное оружие спасла. И почти сутки еще пробиралась по лесу почти нагишом, хорошо что тепло было, но комары. И никто в отряде ее бесстыжей не назвал – кстати, как ее звали, не помните? Также, фильм внимательно смотря, никакой обнаженки я там не узрел, только ваши лица и руки, все строго облико морале. А что кто-то выдумать может, по своей испорченности – так кто за дураков отвечает? «Безобразие убрать» – ну, Аня, вы скажете, у вас обеих там великолепные фигуры, стройные и подтянутые, как на физкультурный парад! Нет там никакого неприличия – уж никак не больше, чем на пляже или шествии спортсменок. Впрочем, красавицы вы мои, давайте вы у себя дома, у своих мужей спросите, можете их в удобное время на просмотр пригласить. А я – у товарища Сталина, что он скажет. Но мое личное мнение, и я его Вождю выскажу – да Мерилин, которая ту сцену еще не сняла, от зависти убьется, и в то же время приличия полностью соблюдены, строго по-советски! Аня, уж вам-то хорошо знакомо: вот идете вы, или другая советская женщина, самых строгих правил и морали, в таком платье, как на вас сейчас, и вдруг ветер подует – и что, она сразу «легкого поведения» стала?
Спросила я вечером у своего Адмирала – стесняясь, будто что-то неприличное хотела сказать. А он лишь улыбнулся и сказал:
– Солнышко, ты для меня и в платье, и без него самая лучшая и красивая. А если серьезно – то вот на мой личный мужской взгляд, такое легкое платье с юбкой-солнцеклеш в движении и на ветру выглядит намного эротичнее самого смелого мини и даже купальника, своей непредсказуемостью и ожиданием – но в отличие от них, еще и целомудренно.
– Но ведь это все увидят? – возражала я. – Знаю, что у вас были там всякие мисс в купальниках на сцене, но я так не могу!
– Так ведь не в купальнике и не на сцене? – ответил Михаил Петрович. – И мы не мусульмане, чтоб любимую жену на улицу только в мешке выводить – а вдруг увидит кто ее красоту? Будешь женским лицом и образом СССР, что в этом плохого?
Лючия, когда мы уединились посекретничать, сказала, что Юрка ответил ей ее же словами, сказанными когда-то, что «лучшее украшение для любого синьора – это красивая и нарядная синьорина с ним вместе». А поскольку никакой обнаженки нет, то и католическая мораль не поколеблена! Так что – ничего плохого!
И наконец Пономаренко передал мне слова Сталина: «Значит, их Мерилин от зависти помрет, и в то же время, все строго в рамках морали? Это хорошо!»
Так и вышел фильм на экраны страны, в том самом виде. Кстати, пересмотрев его еще пару раз, я сказала бы, что он удался. Во всем прочем!
А Валька, ну как мальчишка школьного возраста, не отвыкший еще девочек дергать за косы! Когда моя злость утихла, он отдал мне фото – напечатанные кадры, не вошедшие в фильм, я и Лючия на помосте, в полный рост, раздетые до нижнего белья, даже подъюбники завернуло, а платья с талии стянуло вверх до груди! Валя клялся, что вся лишняя пленка смыта, как положено, и отдана в перезаливку. Ну, если он меня обманул, и эти снимки хоть где-то выплывут – я пообещала ему, что точно не забуду и подвергну репрессиям!
И никому я это безобразие не показывала, только Лючии. А она (тоже мне, католичка!) внимательно рассмотрев, выдала:
– Аня, а я вот думала, как нам купальники из двух частей показать, чтобы прилично? Так вот же решение!
И вот, на показе моделей летнего сезона выходят наши девушки под тягучую восточную музыку, как по пустыне через барханы (из фильма с товарищем Суховым), и фон за сценой – как небо голубой, освещение яркое. И все сразу к зрителям поворачиваются и руки вскидывают – тут сразу музыка тон меняет, и вдруг снизу через решетку порыв, от которого платья «клеш от плеча» взлетают выше голов, купальники показывая на безупречных спортивных фигурах. Знаю, что в будущем станут всякие «мисс» на сцену в нижнем белье выходить, но у нас так совершенно не принято, ну а ветер – это вроде случайность! Публика нормально отнеслась – судя по тому, что новые купальники в моду вошли. Хотя на загнивающем западе они еще с двадцатых годов известны, «для ведущих наиболее активный, спортивный образ жизни» – но даже там пока еще экзотика.
Так и гуляем по палубе (ну не в каюте же сидеть). Море за бортом – совсем не такое, как на Севере, там оно даже летом кажется суровым, холодным. А здесь – вот окунуться бы, не терпится мне, как на пляж придем! Только получится это не раньше, чем в Сухуми или Батуми – слышала уже, что в Севастополе оба пляжа, что Учукуевка, что Омега, от Морвокзала далеко, а в Ялте пляж очень неудобный, каменистый. Вот дельфинов хочу увидеть – слышала, они часто корабли провожают, рядом плывут. И «Владик, Илюша, к борту не подходите, осторожнее!» Дети бегают, играют или нас донимают вопросами – а каково Лючии справляться с четверыми? Когда мы искупаться решили, в бассейн сначала двое ребят спустились, из наших «песцов», для страховки – и не смейтесь, я и Лючия плаваем отлично, а за детей страшно, вдруг захлебнутся? Олюшку я покормила и уложила спать под присмотром Нади, одной из «смоленцевок», что с нами отдыхать поехали (Марии Степановне ведь тоже хочется на море взглянуть).
Я была сейчас ну просто бесконечно счастлива! Как мечтала давно, со своим Адмиралом, на большом белом пароходе, и никуда не надо спешить, и нечего бояться – вот стоим мы на палубе, и любимый человек меня за талию обнимает, хорошо-то как! Блистающий мир – волны бегут навстречу, и мы будто летим, как в том романе Грина. Кстати, в Феодосии будем, там Старый Крым рядом, может, успеем съездить в дом-музей писателя, где по-прежнему его вдова, Нина Александровна, живет – я сама в сорок шестом настояла, чтобы ее в особый список включить (категория «Б»), так что никаких неприятностей за «сотрудничество с оккупантами» (работала редактором в их газетенке – но в отличие от некоей Пирожковой, во враждебности к Советской власти не замечена) у нее не было. А я книги Грина читала еще до войны, иногда же просто себя его героиней чувствую. Отчего люди не летают как птицы – хотя я бы, наверное, не смогла, в отличие от Лючии, высоты боюсь! Ветер меня по коже гладит, с платьем творит такое, что я при порыве как в одном купальнике стою, и волосы словно расчесывает – мою шляпу сорвал и в море унес! Но я не расстроилась совершенно – ведь день такой чудесный, лучший в моей жизни! И хотелось, чтобы он не кончался.
Вот только оглянуться – и военные корабли рядом, нас охраняют. Сколько мрази в мире осталось, что людям даже нельзя безопасно отдохнуть! Черное море – наше море, нет сюда ходу чужим кораблям, ну а турки не идиоты на СССР в открытую нападать. Но читала я книгу какого-то Бушкова, как там такой же пассажирский лайнер, и подходит в море сейнер, а на нем банда, идет на абордаж. При обеспечении нашей безопасности, эта угроза всерьез предусматривалась, как и то, что какой-нибудь обшарпанный торгаш с грузом при встрече идет на таран, как в той истории этот же пароход «Нахимов» погиб через тридцать лет. Потому и эсминцы в сопровождении, с приказом подобное пресекать самым решительным образом. А для прочих пассажиров – обычные учения Черноморского флота.
К вечеру ближе пора было идти к обеду. Я в каюту зашла, переодеться для ресторана. Преимущества апартаментов люкс – возможность к уединению: одна комната как детская, вторая гостиная, третья спальня, моя и моего Адмирала. Купальник тоже долой, взглянула на себя в зеркало совсем безо всего и с удовлетворением отметила, что не растолстела, стройность и для здоровья полезна, и Михаилу Петровичу нравится, вот в будущем женщины станут на «фитнес» тратиться, им бы в нашу Академию на физподготовку. Натянула шелковое белье, обрушила на себя шелестящую шелковую волну привычного «солнце-клеш миди», пояском на талии туго стянула, снова глянула в зеркало – красиво, и все говорят (главное, мой Адмирал), что очень мне идет. Кобуру с маленьким браунингом под платье цеплять не стала, лучше накрахмаленный подъюбник надеть, чтобы на вечерний наряд было похоже. Мы на отдыхе, а не на задании, могу нарядной и беззащитной побыть, в окружении таких ребят, которые самого Гитлера поймали, что против них какие-то бандеровцы и им подобная шпана?
– Аня, ты готова? – голос Лючии.
Итальянка уже в гостиной ждет, вместе с Машей (без пяти минут жена одного из наших, это уже кандидат в наш самый ближний круг), тоже успели платья сменить. До ресторана по коридору пройти совсем немного – но мне захотелось напоследок на палубе свежим воздухом подышать, хоть минуту. Погода испортилась, море белыми барашками покрылось, ветер усилился, выл и свистел, уже не ласкал кожу прохладой, а на нас набросился, стал жестоко трепать. Ветер, ветер, на всем белом свете – у нас платья, прически бесятся и летят, а я уходить с палубы не хочу, стою и смотрю на горизонт, счастливая! Целых две недели отдыха впереди! И все только начинается – завтра снова будет солнечный погожий день!
– Аня, пойдем! – сказала Лючия. – Простудишься же. Или Мария сейчас за плащами сбегает?
– Не надо, – отвечаю я, – ждут нас уже, наверное, за столом.
Ресторан был не хуже, чем «Арагви» в Москве или «Астория» в Питере – по блюдам, обслуживанию, интерьеру. Я ела уху, жаркое с картошкой, салат, чай со сладостями, фрукты, вина не пила совсем. Кушанья нам подавал молодой подтянутый официант, затем его куда-то отозвали, и к нашему столу вышел благообразный человек лет пятидесяти, с профессорской бородкой. Лицо его мне показалось смутно знакомым, но лишь когда он, наклонившись, стал собирать со стола посуду и взглянул на меня в упор, я его узнала. Девять лет назад он был без бороды, на вид гораздо моложе, и фигура более худая.
Василь Кук. В сорок четвертом был во главе Киевского мятежа. Второй по иерархии УПА на территории Советской Украины – а сейчас, после гибели Шухевича, формально первый. Хотя у бандеровцев теперь как у пауков в банке – атаманы меж собой грызутся, мечтая сбежать за кордон не с пустыми карманами, и кто награбил больше, того запросто могут убить, чтоб ценности себе. Ну, это их проблемы – а Кук вот он, на нем за все его дела, наверное, десять высших мер висит, ему терять абсолютно нечего!
И он тоже понял, что я его узнала.

Василь Кук «Медведь», генерал УПА

Очень хотелось жить. Исключительно ради дела – ведь умный человек имеет привилегию строить мудрые планы, когда умирать идут ни на что больше не годные дураки. И очень не нравилось, когда таким дураком хотят сделать его самого.
Где были эти снобы, янки и англичане, когда хлопцы умирали под москальскими пулями? Плохо в мире быть слабым – пешкой, которую большие игроки – державы охотно разменяют за малое улучшение собственной позиции. Именно такой была эта акция – и только пан Крыж, по-житейски хитрый, но ничего не видевший, кроме ридной Ровенщины, мог поверить в обещанные миллионы. Чтобы двадцать человек, причем не моряков, могли бы захватить большой пароход, а после удержать его под контролем – Кук тоже не был моряком, но какое-то представление, уже год работая на судне, успел получить – это была абсолютная авантюра с микроскопическими шансами на успех. Но если успех и не требовался, а все затевалось лишь ради того, чтобы американские газетенки могли прокричать над нашими трупами про «СССР – тюрьму народов», или что там придумают еще?
Один умный человек, пан Казимеж (даже жаль, что пришлось убить его в тридцать восьмом, интересный был собеседник), говорил, что Польша была бы величайшей и славной державой, не населяй ее масса быдла, недостойного своей страны. Так называемый украинский народ оказался еще большей сволочью – ради сытости и прочих благ готов отказаться от языка, веры, памяти, приняв взамен чужое, москальское! В Польше Советы роздали мужичью панскую землю, сказав, что если вернутся паны, все назад отберут, – и бывшие холопы стали массово сдавать коммунистическим карателям воюющих за свободу Речи Посполитой героев АК. На Украине же большевики объявили о замене колхозов «товариществами по совместной обработке земли» – и если раньше селяне работали все в общий «колхозный» котел, откуда бралась доля на нужды УПА, то после пришлось приходить за «налогом» к каждому отдельному хозяину. В итоге резко возросло число предателей, «зрадныков», и самые жестокие кары уже не помогали. Хотя, возможно, мясники из СБ перестарались, убивая по малейшему подозрению и даже просто для устрашения – а в итоге, когда убить и вместе с семьей могли любого, без разницы, зраднык или нет, это уже вызывало злобу, а не страх. Теперь последних «лыцарей» добивают в лесах, как диких зверей. Где ты, Украина, неужели вмерла наконец?
А сейчас – самому бы остаться живым! Крыж говорил, начнут акцию после Ялты, то есть двое суток уже есть. А до того всякое может случиться – например, кое-кто может случайно выпасть за борт и утонуть. Давно он, «генерал-провидник» Кук, самолично удавкой не работал, но придется вспомнить – если всего трое, сам Крыж и пара его подручных, являются угрозой, ну а щенки – это просто расходный материал, и его, Кука, не знают. Будут дергаться – информация о них может и к москалям утечь, надо лишь продумать, как технически это осуществить, чтобы самому остаться в тени. И на самый худший вариант, если этим взбесившимся удастся начать – самому держаться в стороне и позаботиться, чтобы после не уцелели свидетели. Не только Крыж с его бандой – но и хлопцы из экипажа, Грицько, Марко и Андрий, кто помогал ящики с оружием в трюм протащить. Пусть дохнут кретины, долг умных – сохранить себя для будущей борьбы! Может, придет еще время… И кому тогда он, Кук, будет нужен – постаревший, вышедший в тираж, ему уже сорок, а лавры всеукраинского диктатора, как пан Пилсудский, где-то в бесконечном далеко! Москали проклятые, ненавижу! И приходится улыбаться им, прислуживая – руки сноровисто делают уже привычную работу: поднести полные блюда, забрать пустые. Вспоминая, как хлопцы в схронах жрали пустой суп из крапивы и отвар из хвои. Оттого он, Кук, и перебрался из леса сюда, в комфорте и сытости приятнее, ну а что к стенке приставят, если попадется, так в схроне шанс выжить сейчас еще меньше. Плохо лишь, что власть упустил – в те времена такие, как Крыж, ему бы и слова поперек сказать не посмели: «Слушаю, генерал-провидник», – ну а теперь плевать на твой чин, если за тобой здесь и сейчас два десятка головорезов ходят, готовые убить любого, на кого укажет атаман!
Пируют москали – вот за тем столиком сам Лазарев, Адмирал Победы, с женой и детьми. А за одним из соседних – сама Лючия Смоленцева, что в кино снимается, лицо ее на афишах – москальские фильмы, про войну и ударный труд, Кук не выносил, хотя вынужденно смотрел, чтобы не выделяться из коллектива (иначе донесут ведь). Зато ему доставляло удовольствие, проходя по залу ресторана, представлять, как бы он сейчас сидел важным паном на том месте, где этот москальский адмирал, к нему подводили бы связанных москалей, а он приказывал: убить, убить! А москальских баб – каждую в схрон с десятком изголодавшихся хлопцев – и что с того, что ты актриса или жена какой-то шишки, чем выше ты взлетела, тем приятнее тебя топтать.
Сам Кук предпочитал пользоваться услугами доступных женщин, на одну ночь. Помня о судьбе купринского «штабс-капитана Рыбникова», а еще опасаясь, что постоянная любовница окажется приставленной от СБ и вполне может его сонного прирезать или удавить. Но природу не обманешь – и всматриваясь в холеные лица москальских сучек, он сначала пытался представить, каковы они в постели, а затем с еще большим удовлетворением воображал эти лица в гримасе боли и ужаса – как у той учительши, в сорок четвертом, живучая была, долго помирала!
Жена адмирала сидела к нему спиной, Кук нагнулся над столом, забирая пустые тарелки и столовый прибор, женщина взглянула на него – и Кук похолодел, узнав ту, кто была Ольховской в Киеве тогда. Судя по ее взгляду, она его узнала тоже! И он, словно зверь, с размаху сунул лапу в капкан! Оружия нет – а в ресторане полно военных, и у многих кобуры видны! Если эта тварь крикнет – ему не уйти.
А если так – нож в руке, столовый, с тупым концом, но его достаточно, чтобы приставить к шейке москальского щенка? И – дернешься, закричишь, я твоего отпрыска зарежу! А ты, мальчик, сейчас пойдешь с дядей к выходу, для дядиного спокойствия, я еще пожить хочу, хоть день, хоть час, но мой! Затеряться на судне, а когда к берегу подойдем, прыгнуть за борт, пробковый жилет украсть нетрудно – все лучше, чем гарантированный расстрел!
Было радостно наблюдать за лицом москальской сучки в эту секунду! И тут сначала нож исчез из руки каким-то волшебным образом, а затем в плечо ударила такая боль, что хотелось взвыть! Локоть задран в потолок, ладонь неестественно вывернута и сжата, как в стальных тисках, на цыпочки приходится вставать, чтобы было не так больно.
– Не дергайся, урод, – голос сзади, прямо в ухо, – или руки оборву совсем. И ноги обломаю тоже – тебя к виселице на тачке повезут.

Валентин Кунцевич

Аня Лазарева сидела за соседним столиком, в трех шагах от меня – то говорила что-то нашему Адмиралу, то озабоченно наклонялась к детям, Илюшке и Владику. Веселая, нарядная и просто ослепительно красивая. Хотя так выглядят все счастливые женщины. Наглядный пример образцовой советской семьи.
Здесь был не общий стол, а отдельные круглые столики на четверых. Маше, рядом со мной, не нравилось, что я смотрю не на нее, она скучала и надувала губки. А когда она отворачивалась, я видел ее профиль, очень похожий на Анин (даже прическа так же непринужденно растрепана). Хотя Маша моложе почти на десять лет. Может, и впрямь жениться мне, махнуть на все рукой? Уж если, простите за откровенность, сейчас билеты у нас в одну каюту – вопреки правилам, для пароходов и гостиниц, что «лицам, не состоящим в браке, запрещено». Интересно, кто в нашей Конторе билеты распределял – сильно подозреваю, что та, что напротив сидит.
В зале все свои: Мазур, Репей, Дед, Нукер, Акула – легенда советского спецназа. И семейство Смоленцевых здесь, за столиком от адмиральского с другой стороны. Юрка Брюс, рядом Лючия блистает, и двое старших детей. Младшие двое, как и Анина годовалая дочка, в каютах остались, под присмотром Марьи Степановны и нянь из «смолянок». Музыка играет, снаружи темнеет уже, мирный вечер, тишь да покой. Что там после обеда в плане – культмероприятия, танцы или кино? А после по каютам, и мы с Машей тоже – взрослые люди, все понимаем! Утром уже в Севастополе проснемся, согласно расписанию. День стоянка, экскурсии – вечером продолжение круиза.
– Ты пацанов видел? – озабоченно спросил Юрка, подсев ко мне. – Которые житомирский детдом.
Я кивнул. Мальчишки, на вид в возрасте от пятнадцати до семнадцати, как мне сказал пассажирский помощник, «дети совработников и милиционеров, убитых бандеровцами», занимали целый ряд кают третьего класса на палубе Е (самой нижней). Но так как у нас не какой-нибудь там «Титаник», где «чистую» публику отделяют от «нечистой», то детдомовцы бродили по всему пароходу, группами по трое-четверо – в разговоры не вступали, держались скованно, озирались по сторонам.
– Тебе ничего не напоминает? – сказал Юрка. – Классический случай, чему нас учили!
Теоретически да. Признак подготовки не теракта, а именно захвата объекта. Предварительная рекогносцировка – и обязательно группами, контроль друг за другом, чтоб никто не сорвался, не сболтнул. И минимум контакта с людьми – чтоб психологически с кем-то не зацепиться, не дрогнуть, не пожалеть в решающий момент. Если бы это были селюки бандитского вида, я бы первым озаботился принять меры – полномочия у нас были, – устроить шмон на предмет оружия с детальной проверкой документов, и для предосторожности не выпускать подозрительную публику из кают. Но детдомовцы – может, они просто дикие такие, впервые в жизни выбрались на море?
– Проверим, – отвечаю, – после пройдем к капитану, договоримся. А пока – ну будь ты человеком, дай пообедать!
Капитан по закону на любом корабле царь и бог – полномочный представитель Советской власти. И даже нам, с нашими корочками, прежде чем что-то устраивать на вверенном ему судне, полагалось хотя бы уведомить и составить план, координируясь с экипажем.
– Ну, смотри, – сказал Юрка. – После обеда сразу пойдем.
И ушел к своей итальянке. А я продолжил поглощать десерт. Ну не было в зале никаких подозрительных личностей! Если не считать таковым британского журналиста, мистера Гарднера (единственный иностранец на борту), у дальней стенки сидит, тоже лопает – но на боевика уж точно не похож! А официанты – это вроде как предмет интерьера. И видно было, что никакого оружия у них нет, и спрятать негде, и по пластике на обученных рукопашников они никак не походили, а один так вообще в возрасте был – борода, лицом на попа похож. Ходит, прислуживает, никакой видимой угрозы не представляет. Так поначалу казалось мне.
Я сначала лицо Ани увидел, как оно исказилось – страх и ненависть одновременно. В следующую долю секунды – нож в руке этого гада у шеи пятилетнего Илюшки Лазарева. А еще через микросекунду меня со стула выкинуло. Слышал еще на фронте, что бывает такое, время будто замедляется – Кот (в миру Саня Мельников) мне рассказывал, как фриц на него «шмайсер» наставил с трех шагов, и пули из дула медленно вылетали и как мухи двигались, глазом видны, и можно было успеть извернуться, свинцовый рой обежав, и фрицу лопаткой по шее. И у меня было похожее, уже после Победы, и сейчас – все вокруг как в стоп-кадре, один я двигаюсь, этого урода и так бы достал, он ведь спиной ко мне был, и в паре шагов всего, но он пацана мог бы порезать (и не говорите, что нож столовый, тупой – вашего сына на этом месте представьте!), так что сначала я нож у него забрал (на клинок рукой давление, противнику же одним большим пальцем надо удержать), вот не люблю я этот прием, всегда себе пальцы порежешь, но с тупым столовым прибором нефиг делать – ну а после руку ему вздернул, кисть вывернув (айкидошное «санке», кто знает), второй рукой проконтролировать успел – нет у урода спрятанного оружия, безопасен. И тут лишь время назад вернулось, вокруг шум, суета.
– Это Кук, – с облегчением говорит Лазарева, – Киев, сорок четвертый. Мне приговор тогда вынес.
И вдруг взрывается и с криком «ах ты бандеровская сволочь!» пытается совершенно по-бабьи выцарапать Куку глаза. А он лишь головой мотает, поскольку даже шажок сделать не может, приподнявшись на носки, иначе боль в руке просто нестерпима.
– Тревога! – командует Юрка, мгновенно врубившись в ситуацию. – Репей, к капитану, объявляйте «Ураган». Дед, Нукер, Тюлень – за Адмирала и семью головой отвечаете, в каюту, и оттуда ни шагу! Аня – прекрати, эта тварь нам живой нужна. Люся (это он так Лючию называет, когда при всех), ты тоже, с Аней и детьми в каюту, и наших возьми. И девушки на тебе, обеспечь в помощь, за детьми смотреть. Мазур, Акула – с нами, сейчас этого колоть будем.
И сразу все в движение пришло – когда каждый делает, что уже обговорено. Вспышка – кто-то нас фотографирует. Англичанин, собака.
– Гвоздь, пленку изъять!
Десяток наших, под командой троих «песцов», семейство Лазаревых окружили и все вместе из ресторана исчезли. А мы эту бандеровскую погань взяли под руки и повели – не слишком далеко, кто знает, сколько их еще по кораблю бегает? Нашлась каюта (первый класс) капитана Кудрявцева (из пономаренковской команды, отпускник). Кука деловито прикрутили к стулу, в одних подштанниках (допрашиваемому уверенность снижает, ну и нам для удобства работы), в морду дали пару раз (тоже не для садизма, а чтобы морально сломать). Он уже оклемался и даже пытался хорохориться: «Легко бить связанного человека, герои». Так это еще даже не начало.
– Четвертая степень, – говорит Юрка, – время пошло.
В иной реальности у «кровавой сталинской гэбни» даже в тридцать седьмом не было регламента воздействия на подследственных. Здесь же четко расписано, когда следователю дозволена лишь первая степень (просто беседа – с теми, чья виновность еще под сомнением, могут и невиноватыми оказаться), и боже упаси превысить. Вторая – это прессинг исключительно словесный (но эффективный – как в фильме Глеб Жеглов с карманником Кирпичом). Третья – физическое воздействие без видимых следов и не причиняющее необратимого вреда здоровью (например, здоровые зубы без наркоза сверлить) – при перевербовке объекта, как ему после сообщникам на воле объяснять увечья? Четвертая – это лишь бы допрашиваемый в процессе не помер (а останется ли он после в комплектном состоянии, со всеми конечностями, глазами, ушами и т. д. и т. п. – это не обязательно). Ну, а пятая – чтоб не сдох прежде, чем все расскажет. «Эликсир правды» уже есть, еще в войну и наши, и немцы, и союзники пользовались скополамином – но, используя эту гадость, заранее не известно, клиент язык развяжет, или помрет от непереносимости. У нас же о пентотале натрия слышали все – по крайней мере, читатели шпионских романов. А Слава Князев, наш корабельный врач, достаточно хорошо учил фармакологию и разнообразные химии, чтобы набросать примерную формулу препарата и грубую схему его получения – не знаю, сколько трудов положили доверенные фармакологи Всеволода Николаевича, но к концу 1943 года пентотал в СССР появился. Но и это не панацея – нет полной гарантии, что пациент, вместо того чтоб говорить «правду, только правду и ничего кроме», не начнет словесный понос «что угодно следователю» или просто не отрубится. Также – надо ждать, когда лекарство подействует. Ну, и дорогой пока что – выдают только на особо важные операции и едва ли не по ампуле, под роспись. У нас есть – но если все же не так подействует, придется долго ждать, пока клиент вернется к годной кондиции. Так что дедовские методы, они надежнее, хе-хе! К тому же с такой сволочью (одно лишь перечисление с кратким описанием его грехов, и не всех, а лишь нам известных, на десяток страниц тянет) и палачом быть не грех.
– Слушай сюда. Сначала мы тебе руку будем ломать. Левую – тебе же еще признание подписывать. Начнем вот так – ну, ты не ори, подумаешь, пальчик один сломали! Сколько ты других приказывал – жечь, на куски резать, или распиливать заживо, как семью одну на волынском хуторе в сорок шестом – а самому не доводилось объектом, ну вот сейчас узнаешь, как это. Еще пальчик – ну что орешь, больно? Но это ж не на пилораму привязать вдоль, со стороны ног, и отца семейства последним? А когда у тебя пальцы закончатся, сломаем каждую косточку на твоей руке, до плеча. И это лишь начало. Я в Китае такого насмотрелся – у китайцев, чтоб ты знал, тюрьмы и каторги почти что нет, там предпочитают наказывать телесно, и за тысячу лет таких высот достигли, чертям в аду впору у них учиться искусству пыток. Относительно мягким считается, когда с тебя кожу заживо дерут, лоскутами – у тебя это впереди, когда твоя левая рука закончится, я тебе обещаю.
– Все равно расстреляете, – сипит Кук, – пшеклятые москали.
Это с чего у тебя польский акцент прорезался – ах да, без пары зубов говорить… И я ведь не блефую, а в самом деле готов сделать с этой мразотой как обещал:
– А еще в Китае мне показывали «тысячу надрезов» – и пытка, и казнь. Когда от тебя сначала отрежут маленький кусочек, а затем прижгут раскаленным железом, чтобы ты не сдох от потери крови – тут я электроутюг видел, сойдет. И еще раз так, и еще. Название оттого, что считается, у великого мастера выйдет так тысячу раз, пока клиент живой и в полном сознании. Этому с малых лет учат, профессия палача в Китае наследственная, мне до того далеко – но уж двадцать раз я тебе обеспечу. Ты еще нас умолять будешь, чтобы тебя добили, тебе пуля милосердием покажется, вот только ты его от нас не дождешься. Дальше будешь играть в молчанку – сдохнешь так, что чертей стошнит. А будешь умным – мы тебя в Севастополе сдаем, какое-то время до суда посидишь с удобствами, да и судьи будут беспристрастны, ведь не их детей ты хотел зарезать? Есть у тебя даже крохотный, но шанс, если сотрудничество тебе зачтут, вместо вышки получить двадцать пять лет на солнечной Колыме – но это если ты до Севастополя доживешь. Ну, что выбираешь?
Время поджимает. Слабо верится, что Василь Кук, генерал УПА, и здесь один, без банды. Да еще и с нашим отдыхом совпало – на кого нацеливались, сволочи, на нашего отца-Адмирала или на Аню, исполнить еще тот поганый приговор? И когда узнают, что их главаря повязали – у банды не останется иного выхода, кроме как действовать немедленно. Какой бы малый шанс на успех ни был – потому что дальше не будет и его.
Вот отчего объявлен «Ураган», план заранее обговорен с капитаном и экипажем судна – все наши подняты по тревоге, и «песцы», и «коты», да и пономаренковские отпускники чего-то стоят, вооружены, и против бандеровских селюков могут сражаться как минимум на равных. То есть у нас уже наготове рота качественно обученных абордажников, морской  спецназ, и еще на подхвате почти двести человек в «команде поддержки» (за вычетом членов семей). И с командирами эсминцев обговорено, при нужде могут высадить к нам на борт матросов, по взводу с автоматами, к бою на корабле подготовлены куда лучше лесовиков. Уже взяты под охрану мостик, радиорубка, машинное и котельное отделения, электростанция – что еще могут придумать бандеровцы, ну не может у них быть достаточного количества квалифицированных моряков, не разберутся они в сложном корабельном хозяйстве. Вот только здесь еще полтысячи гражданских, и крови прольется, начнись тут полноценная война! А мы не знаем, какие на доске фигуры у врага, его план, силы и средства. Так что, генерал Василь Кук, коли ты нам все добровольно не расскажешь, мы тебя на кусочки разрежем, и нас за это ни один трибунал не упрекнет.
Хорошо, что осталось всего несколько часов до Севастополя. А радиограмма уже должна уйти, и нас там ждут. Жаль испорченного отпуска советских граждан, кто билеты на этот круиз честно купили – а будет ведь тотальный шмон с проверкой, кто тут у нас засланные казачки – и уж точно дальше «Нахимов» не пойдет, пока расследование не завершится. Но это все же лучше, чем кровавая баня или, не дай бог, Беслан.
Кстати, надо после разобраться с британским журналистом, кто он такой и что на «Нахимове» делает.
– Здесь двадцать два человека, – говорит Кук. – Старший – Крыж из СБ. Двое его помощников. И девятнадцать – «житомирский детдом». На самом деле они все из «школы отважных юношей».
Прав Юрка оказался! Зверьки – не путать с обычными сельскими пацанами, на Западенщине также часто исполнявшими всякие поручения бандер, вроде связных или шпионов. «Отважные юноши» (а была и школа «отважных девушек») набирались в большинстве из семей «пострадавших от москальской власти» (попросту, если отца-бандита убили наши), и сдавали «экзамены», пытая и убивая наших пленных и «изменников», они считались кадровым резервом, будущими атаманами, и находились под опекой и в подчинении даже не УПА, а непосредственно СБ. Брали туда обычно в двенадцать-четырнадцать лет, но бывало, что и в более раннем возрасте. «Школы» обычно находились не в деревнях, а в лесу, так же как самые важные бандеровские объекты, как склады, госпитали, радиостанции – это делалось еще и для того, чтобы звереныши порвали связь с родней, воспитанные в духе слепого подчинения, если старший прикажет умереть, умри. Самураи недоделанные! Вот только собственно боевого опыта у них мало, а уж на корабле точно нет совсем.
– Чем они вооружены?
– Сейчас пока ничем, – щерится Кук, – оружие в трюме номер три, у задней стенки, два ящика, помеченные белой краской. «Шмайсеры», по три запасных магазина, патроны россыпью. И без меня им в трюм не попасть. У Крыжа и двоих «воспитателей» пистолеты – больше с собой у них ничего нет. Я ведь предупреждал Крыжа, что ничего не получится, но этот кретин стал мне угрожать. Вот уж кто виновен намного больше меня – верите, что я не так много, чтобы своими руками, я больше лишь приказывал. Ну, а ему нравится самому убивать. И еще он говорил, что получил приказ от американцев, и что нам за это обещаны большие деньги. Это вы сочтете за сотрудничество?
Мазур, по приказу Юрки, быстро исчезает из каюты. Сейчас с бандеровским оружием разберутся – если Кук не соврал. Например, если там не автоматы, а взрывчатка – станем ящик двигать, а он рванет. Так не могут у бандеровцев саперы быть лучшее наших – а правило «к незнакомому предмету подходи так, будто это ловушка» и «песцы» и «коты» помнят хорошо. Ну, а если там и впрямь оружие – то не может быть какой-то хитрой закладки, свои ведь тогда подорвутся, если что-то не так.
– Американцы в игре – не знаю, чем так им насолил ваш Адмирал Победы. Но Крыж что-то говорил, если нам удастся эту персону захватить живым и передать на их подлодку, то станем миллионерами.
Подлодка ВМС США в Черном море? При том, что Проливы у нас. Тайно пройти – это ненаучная фантастика. Хотя теоретически, если пришвартовать лодку с заглушенными моторами к днищу торгаша, или в трюм взять, если сверхмалая, какие были у «лягух» Боргезе? Нет, у них автономность и дальность действия столь же микроскопическая, я бы на месте америкосов привлек бы субмарину лишь для скрытного отхода, море пересечь до какого-нибудь Синопа, а там попробуй что-то найди! Ну а как они с эсминцами охраны предполагали разобраться – атакой торпедных катеров, спущенных с торгаша, или даже эскадрильи самолетов-торпедоносцев без опознавательных знаков, поднятых с турецкого берега? Но в любом случае планировать такое на участке до Севастополя, главной базы ЧФ, это надо совсем безголовыми быть. А вот на переходе от Ялты к Новороссийску, или уже у кавказского берега, отчего бы и нет? Вот только мы туда не пойдем. И если там кто-то болтается, от американцев или турок – искренне не завидую!
– Я уже устал воевать, – говорит Кук, – лишь бегать и прятаться, за последние пять лет я фактически был вне борьбы, не нанес вашей стране никакого ущерба. Я уже старый человек и хочу лишь дожить, сколько мне осталось. Готов сотрудничать – в обмен на гарантии, что оставите мне жизнь.
Пой, пташечка, это как суд решит. Тебе сейчас всего лишь сорок – хотя выглядишь ты много за полтинник: нервная была жизнь в постоянном страхе, ходить под расстрельной статьей. И про пять лет ты загнул – в ориентировке еще в пятидесятом было за тобой всякое. Но повесить тебя после всегда успеем – а сейчас пой, а мы будем слушать. Удобная формулировка – что суд решит, ну а конкретно мы никаких обязательств не несем.
– Мальчики! – в дверях стоит Лазарева, из-за ее спины выглядывает Тюлень. – Ну что, допросили эту мразь?
Что за бардак?
– Анна Петровна, вам сейчас по судну ходить опасно – до конца неясно, сколько тут бандер на свободе. Пока не завершилось, из каюты лучше не выходите. Тюлень, а тебе я еще внушение сделаю, с занесением куда надо – тебе что было приказано? Ты понимаешь, что если с Анной Петровной что-то случится, ты под трибунал пойдешь?
– Так и Михаил Петрович сейчас на мостике, с капитаном. Говорят с Севастополем, на эсминцах тоже в курсе, спрашивают, помощь нужна?
– Курва московская! – шипит Кук. – Жалко, что я тебя в Киеве тогда не…
И грязно бранится. Аня смотрит на него с брезгливостью, как на жабу, а затем обращается ко мне:
– Валечка! Я понимаю, что он нам пока что живым нужен. Но прошу тебя, дай ему в морду. Чтоб он не смел женщине такое говорить!
Ну как я даме могу отказать? Даже два раза, не жалко. Вот вся цена твоего «раскаяния» – такого же, как в иной истории, ты так же каялся, а после девяносто первого оказалось, что на самом деле не жалел ни о чем. И помер ты на самостийной Украине где-то в двухтысячные, ученым-историком Украинской Академии наук, даже памятника удостоен – здесь же очень сомневаюсь я, что тебе даже «четвертной» дадут, ну если только на опыты. Но ты надейся – тебе еще показания давать, кто там из-за рубежа такой резвый, что такую сволочь поощряет.
За иллюминатором воет сирена. И мечется луч прожектора, быстро смещается куда-то за корму. Но по трансляции ничего тревожного нет – значит, непосредственно нас это не касается.
– Акула, карауль пока этого, я тебе в помощь еще кого-нибудь пришлю – а мы с Юркой и Анной Петровной на мостик, узнать новости и перейти к следующему этапу.
На корабле обстановка контролируемого дурдома или осажденной крепости, вроде киевского горкома в этом сорок четвертом, как мы там в окружении сидели, ожидая штурма бандер. Ну, а дурдом – оттого что наличествует, кроме наших, кто достаточно быстро сорганизовался, еще и огромное количество левого народа (пассажиры, что до нас на «Нахимов» погрузились). Безвылазно загнать всех в каюты ради их же безопасности не получится – хотя бы потому, что во втором и третьем классах туалеты по системе коридорной. И в первые минуты (когда по судовой трансляции объявили лишь условленно, для своих понятно), прочие пассажиры не понимали ничего, видя, как вооруженные люди с красными повязками быстро занимают по кораблю ключевые места. И пока не разберемся с куковской бандой и с оружием в трюме, никаких сообщений не последует. А после придется дать – а то еще кто-нибудь из пассажиров попробует в кока Райбека играть, народ ведь в большинстве воевавший, а не политкорректное поколение перестройки.
Быстро формируется штаб – в капитанской рубке. Поскольку, как ни крути, капитан на корабле главный – Николай Антонович Соболев обеспечил нам все, что мы просили, экипаж судна оказывал все возможное содействие. Там же (а не в каюте) находился наш Адмирал, на связи со штабом флота в Севастополе – те обеспокоились и спрашивали, не нужно ли еще кого-то прислать.
– Два эсминца рядом, куда больше? Вы лучше напрягите ОВР – если тут еще кто-то болтается. Как бандеры рассчитывали отходить?
Это точно – не верю я, что они всерьез надеялись силами одного взвода захватить такое судно и обеспечить контроль, пока до Турции не дойдем (ну не в наш же порт или к румынам или болгарам). Да и турки далеко не факт, что станут из-за какой-то шайки по-крупному ссориться с СССР, вполне могут и выдать. А значит, должно на завершающем этапе возникнуть какое-то плавсредство, хотя бы для главарей – ну а зверькам и положено умирать за барыш их атаманов. Не обязательно подлодка – но тут в нейтральных водах кто угодно может быть, хоть турецкие контрабандисты или рыбаки. Вот только подробностей Кук не знает – утверждает, что Крыж ему лишь про лодку сказал. И был при том на смертника совершенно не похож. Что ж, спросим, когда поймаем!
Пока что из «воспитателей» взяли лишь одного. Когда в его каюту стали ломиться, он не придумал ничего лучше, как через иллюминатор прыгнуть за борт – на что рассчитывал, кретин, непонятно, до берега еще сорок миль. Это его заметили с «Внушительного» и выловили, даже шлюпок не спуская, а сетью (есть такое приспособление для спасения большого числа людей, на «выстрелах», откидных шестах перпендикулярно борту, спускается в воду частая сеть, как сачок), так что пловца подцепили, и еще багром за одежду, чтоб обратно не нырнул. А остальных двух (в том числе самого Крыжа) на месте не оказалось. Хорошо хоть, что про оружие Кук не соврал – было в указанном месте, два десятка уже не новых МР-40, а также пистолеты «парабеллум» и девятимиллиметровые патроны. Все это в темпе перетащили наверх, в помещение рядом с мостиком, заперли, приставили часового. Одновременно извлекали «детдомовцев» из кают – «песцы» блокировали коридор, вскрывали двери, если сами не откроют, и выходи все, по одному – тут же обыскивали и тащили наверх, где уже наскоро оборудовали КПЗ и допросные. Удачно, что среди командированных от Пономаренко были сотрудники Конторы по следственной части, так что пленных допрашивали как на конвейере, по стандартному вопроснику, тут же сравнивая ответы: «Кто еще был в вашей команде – имена, приметы, во что одет, за что отвечал, в каких каютах находились? Кто был главным, какие приказы от него получали? Какой был порядок взаимодействия, связи? Что собирались делать дальше – если не знали точно, то что думали сами, что говорили другие?» Большинство «детдомовцев» поначалу размазывали сопли, скулили, что ничего не знают – но были и такие, кто стали изображать идейных. А последние сомнения в том, что Кук оговорил деток, исчезли, когда мы всю свору зверьков запихнули в три помещения (ну не двадцать же отдельных кают выделять?), вот только там уже было спрятано по микрофону, и о чем они там будут сговариваться, мы слушали и писали. Выросли бы через пяток лет бешеные твари, для людей очень опасные – а теперь мы вас всех на голову окоротим.
Вот теперь можно и объявление по судовой трансляции: «Разыскиваем опасных вооруженных преступников, двое мужчин, один 35–40 лет, 170–175 см ростом, плотного телосложения; второй 25–30 лет, 160–165 см ростом, худощавого телосложения, вооружены пистолетами». Всем пассажирам (конечно, за исключением наших) из своих кают не выходить. И обход, с проверкой документов, и сличение фамилий в списке пассажирского помощника, на соответствие занимаемым каютам (мы ведь не знаем, какие еще документы, на какое имя, могут быть у пана Крыжа и его сообщника). При желании на корабле не то что человека, но и, наверное, живую корову спрятать можно, но это лишь члены экипажа знают (особенно из числа трюмных машинистов – в самом корабельном чреве, в отсеках двойного дна, в балластных цистернах, есть такие места), а пан Крыж на «Нахимове» чужой, и вообще не моряк. А сообщники из числа экипажа маловероятны – взяли мы уже и троих, кто Куку помогал груз в трюм протащить – клянутся, что про бандитов ничего не знали, считали обычной коммерцией с контрабандой, «ну а расстрельную политику на себя вешать – да вы что, мы советские патриоты». И заперты все проходы с пассажирских палуб вниз, до Севастополя обойдется. Идет проверка пассажиров.
М-мать! Обнаружился один из сбежавших. Вломился в одну из кают второго класса и семью в заложники взял – какой-то инженер из Харькова, с женой и дочкой. Грозится, что всех поубивает. И один он там, или оба – голос слышали только одного, так второй, может, молчит? Деться ему (или им) из каюты некуда, ну если только в иллюминатор и вплавь, но и нам не войти. Отчего я решил лично участвовать – а вот захотелось проверить, что форму не потерял! И чтоб судьбу за хвост подергать, как лермонтовскому Фаталисту. И – а гори все пропадом, вот захотелось, и все! Убьют – так кто здесь обо мне пожалеет?
– Не пляши, – покачал головой Юрка. – Валь, что-то не нравишься ты мне сегодня.
Я лишь отмахиваюсь: к чертям! И нет у меня ощущения, что умру – вот не смейтесь, верю я, что такое есть, может человек чувствовать свою смерть заранее – как Серега Куницын, чей позывной я себе взял, необычно печален был тогда, в уже взятом Берлине, за несколько дней всего до Победы. В броник облачаюсь, не штурмовой, «номер пять», который даже «бронегрызы» непосредственно перед атакой надевают, слишком тяжел, и даже не в пехотную «четверку», а в десантный, «номер три», он движений почти не стесняет – и против короткоствола достаточно, а МГ-42 у врага сейчас точно нет. Автомат не беру, лишь по девятимиллиметровому парабеллуму в каждую руку – при бое в помещении, да еще где гражданские есть, работа нужна точная. Чем нравится мне фрицевский пистоль образца 1908 года, что хват очень удобен, большой наклон рукоятки, как продолжение руки, и отдача ствол почти не уводит – когда стреляешь от бедра, в движении, в падении, в перекате, архиценнейшее качество. И автоматический предохранитель, в связке с очень легким спуском – иначе опасность себе ногу прострелить. «Ганфайт» – не то что в ковбойских фильмах, а у нас, гибрид стрельбы с рукопашкой – когда ты, работая вблизи с одним противником, в теме отстреливаешь тех, кто на заднем плане. Или «танцуешь» среди врагов, стреляя во все стороны, а они не могут, из опаски своих положить. Или «дуэль» – выхватывая пистолет, стрелять в приседе, в кувырке, с переворотом, это у Юрки «Брюса» виртуозно выходило, в упражнении с красящими шариками его никто из курсантов опередить не мог. И самое сложное – то же самое, но когда противник уже на тебя ствол направил, и твой единственный шанс – это пол- или даже треть секунды, сколько ему надо, чтобы выбрать свободный ход курка (вот отчего в «ганфайте» очень легкий спуск, это не роскошь, а необходимость). Но у Юрки весь прием занимал меньше времени, чем произнести «пятьсот один» (как парашютисты и саперы одну секунду отсчитывают). Я от него совсем немного отставал – а вот у бандеровцев такой тренировки быть не может.
Тварь из-за двери орет – требует американского консула. Ага, счас побежали – найдем тебе консула в море. И чем он тебе поможет – неприкосновенным объявит и с собой уведет? Если только там не просто бандеровец, а кадровый американский шпион, и он надеется своему посольскому какую-то информацию передать, в условном виде, кодовым словом или чем-то еще? Вот только отчего бы не пообещать?
– Эй, там! Ладно, будет тебе консул, как в порт придем. Но хотя бы дочку из заложников выпустишь сейчас. Иначе – никакого разговора. И сдохнешь очень погано.
Мазур прилаживает заряды на дверь. Штатный инвентарь абордажной команды для вскрытия люков – на магнитах прилепляется, чеку выдернуть, и всего на три-четыре шага отойти, несильно совсем рванет, но любые запоры и петли выносит с гарантией. Секунды последние, сейчас начнем. Страха нет совершенно, лишь азарт и мандраж, как у охотника перед медвежьей берлогой – когда ты уже сотню зверей убил и хорошо знаешь, что против пули клыки и когти слабы.
И тут в каюте выстрел (на слух, пистолет, девятимиллиметровый). Истошный женский крик, тут же вторым выстрелом оборванный. Бандеры заложников убивают – ну суки, теперь шансов на жизнь у вас не осталось совсем (хотя и раньше были околонулевые).
– Мазур, твою мать, ну что у тебя?!
– Готово! Отсчет!
Диспозиция привычная. Мазур (номер два) с той стороны двери, где петли, обеспечивает вскрытие. Я (номер один) вжимаюсь в стенку по другую сторону в паре шагов, за мной номера три, четыре и пять (Кот, Репей, Шолом) – тренировками проверено, этого хватит, чтоб в помещении положить даже десяток, большая толпа будет просто мешать, так что остальные внутрь не идут, а коридор держат и двери соседних кают. Вспышка, взрыв, дверь падает – и для подстраховки внутрь летит еще и светошумовая граната, послабее тех, что в 2012 году были, но тем, кто изнутри держит на прицеле дверь, временная слепота гарантирована. Даже у меня, за углом, зайчики в глазах мелькают, но терпимо – а трое за мной по команде и вовсе зажмуриваются заранее, на меня надеясь, если кто-то из бандер на прорыв в эту секунду пойдет. И только свет погас, в ушах звон еще не утих – вперед, пошел! Пока те не опомнились еще, им ведь куда больше досталось!
Два тела на полу – мужчина в годах и женщина средних лет. Под ними кровь растекается – живы или нет, после разбираться будем. У открытого иллюминатора двое – мужик в штатском, под приметы подходит (рост 170, плотного телосложения), в руке парабеллум – однозначно бандит! И девчонка лет шестнадцати – ну да, если пассажирами каюты значатся трое, супруги Лобановы и дочка-подросток. И он, и она ослепли – руками водят перед собой. Я к ним в подкате, присев, чтоб слепая пуля наудачу, над головой пролетела. Второй класс не люкс, тут тесно, да и не к чему разводить голливуд, так что «по-богомоловски» стреляю бандиту в плечо. Он воет, роняя пистолет на пол.
И тут у девчонки в руке откуда-то появляется браунинг. Игрушка, похожая на ту, что Аня под юбкой носит – в ладони умещается, калибр 6.35, модель 3, 1906 года (или что-то подобное, их много кто делал). И она стреляет в упор, в бок раненому бандиту. Черт, он же нам живым был нужен, и что ж ты раньше не?…
– Дай сюда, дура!
Я протягиваю руку. И тут второй выстрел, мне в грудь, меня отбрасывает на стенку. Третья пуля бьет в переборку над моей головой, четвертая пролетает мимо успевшего отпрянуть в сторону Кота. И тут я вижу (каюта Г-образной формы была, от двери сразу не разглядеть) еще одно тело на полу – девчонка! М-мать, значит, эта, с браунингом…
Можно было ее пулей снять – но стояла уж больно удачно! По мне выстрелила и сочла, цель поражена, – смертельная ошибка, особенно когда стреляешь вслепую! Еще плохо видя, стоит ко мне боком, в паре шагов, браунинг перед собой – ну, получи! И я, без всяких голливудских «кья», просто блокирую ее вооруженную руку своей левой, а рукояткой пистолета бью по башке. Аккуратно, чтоб не убить, а лишь вырубить – ты еще для допроса нужна!
Вот теперь можно и собой заняться. Броник выдержал – синяк после будет знатный, но вроде даже ребра все целы, все ж не рассчитана малокалиберная игрушка на серьезный огневой контакт. Юрке Смоленцеву в поезде Гитлера из такой же штучки в магазин к автомату попало, что в разгрузке был на груди, и ничего в итоге, только ушиб. Сучку уже подхватили и уволокли, главарь живой еще, но тяжелый, не было у него бронежилета, в отличие от меня, и огнестрел в печень – это только врагу и пожелаешь. А с пассажирами хреново все!
– Валечка! Да пропустите же меня, я врач!
Маша прибежала, в том же нарядном платье и с брезентовой санитарной сумкой на плече. Нет, на шею мне бросаться не надо – а раз ты медработник, быстро на ту девочку глянь, искусственное дыхание, может, не поздно еще? Ее удавкой душили, а бывало, что даже с виселицы обрывались и живыми оставались. Умница, все поняла, в обморок не упала при виде тел, над дочкой нагнулась.
– Кот, помоги товарищу медсестре, если она попросит поднять, перенести, ассистировать!
Репей уже занят, как штатный санинструктор – из пассажиров, инженер «двухсотый», а вот жена его еще жива.
– За старшего тут – распорядись, чтоб в санчасть. А я пошел эту колоть!
Да, не «Альфа» мы! По военной мерке, полная победа: враг уничтожен при отсутствии своих потерь. А по антитеррористической – полный провал: заложников не спасли, главаря живым тоже не удалось, все же помер, гадина! Так что я сейчас злой как черт. Будем разбираться, кто такая и почему неучтенная. Если ни Кук, ни прочие зверьки про тебя не знали – а того, что из воды выловили, нам с эсминца не передали еще. И успели уже показания снять с пассажиров соседних кают – как раз перед тем малолетка в двери стучалась и жалобно просила: «Откройте, помогите», когда по трансляции уже объявили всем запереться и посторонних не пускать. Те и не открыли, а эти пожалели, и поплатились. За обманутое доверие и желание помочь – ничего, мразь бандеровская, сейчас ты у меня за это по-особому получишь! Тем более что девочку, похоже, душила ты – успел услышать от Марии, что живая дочка, а главарь – убивец опытный, такого бы не допустил.
Вхожу наконец в допросную (ту самую каюту, где Кука кололи) – ребята не начинают, меня ждали. Сучка смотрит нагло – надеется, что ей права обеспечат, три раз гы! Даже по закону здесь полная ответственность за тяжкие преступления с двенадцати лет, ну а «на территории, находящейся на особом положении» (а я уверен, «Нахимов» задним числом таковой и объявят) так вообще с точки зрения правозащитника полнейший кошмар – полковника Буданова здесь бы героем объявили. Это не значит, что творится беспредел, поскольку закон в обе стороны направлен, и военная прокуратура бдит. Ключевое тут – очевидность вины задержанного. То есть невиноватого гражданского прессовать нельзя, за это трибунал – но у бандита, пойманного с поличным, абсолютно никаких прав нет и быть не может по определению.
Не говоря ни слова, влепляю сучке пощечину – ладонь сложив по-особому, чтобы вышло как кулаком. Но не в полную силу, чтоб больно было и унизительно, но все ж не нокаут. И для симметрии – с левой руки тоже.
– Ты за что девчонку убила, тварь, она тебе что плохого сделала?
Н-на, еще получи, сука! Согнулась от боли, хрипит. А после, взглянув на нас с ненавистью, выкрикивает:
– Слава героям!
– Твоих героев щиросвидомых, последних сейчас как крыс по схронам травят. И ты сейчас сдохнешь, если не станешь сотрудничать. Так кто ты такая, откуда взялась, отвечай!
– Слава героям!
И так дальше – как заведенный автомат, ответом на любой вопрос. Обкуренная, или псих? Нет, умная и опытная – и ведь минуты не хватило, чтоб вам тело девчонки в иллюминатор выкинуть и назваться ее именем, и был у тебя шанс до Севастополя на настоящий допрос не попасть, а там как-нибудь на берег проскочить и затеряться. Но сообразила, что сейчас мы поймем, кто ты, и тебе конец, так хотя бы отомстить – и начала стрелять. Личность твою установили – по списку пассажиров (кого на месте нет), затем приметы всех отсутствующих, и опознание соседями по каюте. Ира Стырта из Киева, семнадцати лет – хотя документы, скорее всего, липовые. Раздеть, привязать к койке! Что скалишься – думаешь, насиловать тебя будут? Так это для тебя не наказание вовсе – знаю, что «отважных девушек» этому в процессе обучения подвергали, толпой «отважных юношей» или просто эсбэшников, готовя к будущей работе, «если ради Украины, то не б…ь». А с тобой, тварь, я бы даже этим побрезговал – будет тебе сейчас китайская экзотика. Вчера еще, при подготовке к рейсу, в ресторан заглянув, я от повара слышал, что крысы в провизионках донимают. И Юрка посоветовал организовать «крысиного волка» – крысюков наловить в бочку, и нехай друг друга кушают, которая последней выживет, будет уже крысиный маньяк-убийца. Мазур, сбегай на камбуз и спроси – если хоть один крыс попался, тащи в банке сюда.
– Слава героям!
У тебя что, пластинка сбита? Ничего, сейчас ты по-другому запоешь. Вот и Мазур вернулся – что стеклянная банка, это наглядно, но как мы ее греть будем, жестянку можно было утюгом. Ну, что есть.
– Видишь, девочка, какой крысюк? Сейчас мы тебе это на животик привяжем, вверх дном, и фанеру, горло прикрывающую, вынем. Что дальше будет, тебе сказать? В Китае это называлось «крысиная клетка» и считалось казнью премерзейшей. У этих тварей зубки такие, что прогрызают доски и цемент. А мы даже выйдем отсюда, чтоб не смотреть. И моя совесть чиста – я тебя и пальцем не трону, а за грызуна не отвечаю. Что от тебя останется, за борт выбросят, крабы доедят. И мне за это ничего не будет, кроме благодарности. Мазур, помогай, чтоб крыс не сбежал, лови его по каюте потом!
– Слава героям! Слава героям!
Бодрись, не поможет. В дверь стук – кого там еще черт несет? Там Гвоздь в предбаннике, не пустил бы посторонних.
Входит Аня Лазарева. За ней Лючия, в дверях Тюлень и Нукер.
– Анна Петровна, вы не подумайте чего, у нас тут походно-полевой допрос в процессе, с китайской спецификой, вон крыс в банке мечется и пищит, проголодался, наверное. Поскольку установлено, что на борту бандер больше оказалось, чем по списку – эта вот неучтенная, и судя по всему, уровнем повыше, чем простые зверьки. А кто такая и сколько их еще тут, сейчас узнаем. Но вам при этом лучше не присутствовать – уж больно картина неэстетичная сейчас будет, кровь в стороны, и наверняка обделается, от болевого шока. Мазур, ну что, готов крысюка выпускать? А то задохнется еще в банке, зачем мучить грызуна.
– Слава героям! Слаааваа героооям!
Аня лишь поморщилась, на сучку смотрит, как на мышь подопытную. С презрением и каким-то научным интересом. Совсем не похожа на ту Анечку, что раньше я видеть привык – от той, солнечной и веселой, «доброй королевы Анны», сейчас лишь запах духов и шелест платья остались – а лицо и взгляд как у капо из женского концлагеря. Впрочем, если бы моего сына кто-то хотел бы зарезать, я бы тоже озверел – а у женщин инстинкт выражен еще сильней!
– Слааава гееерооям!!!
– Героям сала, – вдруг отвечает Аня, зло усмехнувшись.
– Слаава!
– Сала!
– Слаава! Ненавижу, москальская тварь!
– Сала. Подавишься.
– Убьююю!
– Зубы сломаешь. Пробовали уже. Сам Кук – с ним у меня давние счеты.
– Стерва!
– Меня так звали. Знаешь меня? Откуда?
– Ненавижу!
– А я и не хочу, чтоб ты меня любила.
– Что вам от меня надо?
– Ты за что девочку убить хотела? Сама, без всякого приказа.
– За то, что у нее все есть! То, за что мы сражаемся – у нее уже. За то, что нетронутая – когда меня в схроне шестеро валяли, «чтоб готова была к любому, ради нашей борьбы». А мне после доктор гонорею лечил. Я лишь последний год, во Львове, узнала, что такое настоящая жизнь – и то на время лишь, а после снова в топку. А у нее это впереди должно было быть – выучилась бы на доктора, или еще на кого. Ненавижу! Она что, живая?
– Откачали. Ты даже с удавкой работать не научилась.
– Меня батя берег и жалел. На дело отпускал, лишь когда совсем безопасно, и туда, где гарнизона нет. Мало у меня убитых зрадныков.
– И сколько же?
– Восемь, нет, девять всего. Но мы сначала не душили, а лишь с парнями ездили, пока они душили, мы вещи зрадныков перебирали, что поценнее, с собой взять. И малых мне не доверяли – чтоб с одного удара о печку или об угол убить, как подобает.
– А сколько тебе лет, по-настоящему?
– Двадцать один. С тридцать второго года я.
– Олесь Чума, он же Крыж, тебе и в самом деле отец? Или ты приблудная?
– Батя, не сомневайтесь! Бил меня страшно, если в чем провинюсь, но никому другому не дозволял. Говорил всем: это моя доча, и я один на нее право имею.
– А мамка где?
– А нету ее. Она учительшей была, еще при поляках. Когда ваши пришли, то хотели ее секретарем в вашу управу взять. А она отказалась, сказав «советского пера в руки не возьму». Ваше начальство тогда сказало: «Хорошо, отпустим домой, если подпишешь, что бандеровцев будешь выдавать». Она подписала, просто чтобы отпустили. А батя узнал, хлопцев привел и сказал: «Она зраднычка, делайте с ней что положено, а у меня рука не поднимется, все ж женой мне она была столько лет». И мне сказал: «Ты станешь зраднычкой – с тобой сделают то же самое».
– Тоже удавят?
– Нет, ей, после того как все натешились, живот вспороли. Она кричала страшно, еще когда ее в яму волокли и землей забрасывали. Батя после на том месте крест поставил, красивый, сам вырезал. И священника привел, чтобы службу прочел и водой покропил.
– Ты одна у них была?
– Нет. Первенец, тоже Олесь, в честь батюшки названный, еще до войны от болезни помер, денег на доктора не нашлось. Нину немцы увели, так и сгинула, может, сейчас в германщине счастливая живет. Сонюшка от голода умерла зимой сорок седьмого, когда москали все деревни обложили и в лесу совсем нечего было есть. Василь зрадныком оказался, когда в пятидесятом прощение объявили тем, кто из леса выйдет и повинится – он вышел, и после в село вернулся, а все знали, что из НКВД отпускают лишь тех, кто не только словами покается, но и выдаст кого-то – ночью к нему пришли, он спрятался, тогда стали его жену Маришку пытать, где Василь, и что сынка годовалого Петрика убьют. Василь вылез, его убили, а после Маришку с Петриком все равно бросили в колодец. Я последняя, выходит, осталась – и кончится на мне наш род.
– Отец тебя, выходит, спасти хотел. Из-под подозрений вывести. Ну а ты его… За что?
– Так велено мне было. Чтобы он к вам живым никак не мог.
– Центральный провод?
– Повыше. Сказали – сделаешь как надо, будешь богатой, в Париже или Лондоне жить. И миллионер бы меня замуж взял. Тебе бы такое пообещали, согласилась бы?
– Дура, ой дура, – Аня качает головой. – Ладно! Расскажешь все, что знаешь, вот им. Тогда – будешь жить, может быть. Или же – что сегодня сорвалось, ты будешь виновата, на тебя решат, что ты зраднычка, уж я постараюсь. Ты все поняла?
Я зато ни черта не понял! Что произошло? У меня такое ощущение было, что эта соплюшка там и сдохнет как партизанка в гестапо, с криком «хероям слава», и даже крыс не поможет, видел я в Китае, что и там попадались отдельные человеческие экземпляры, кто сдохнет прежде, чем сломается.
Но раз уж так вышло, то куй железо, пока горячо.
– Мазур, крысюка отвяжи. Назад тащить – еще не хватало, в иллюминатор выкинь. Итак, гражданка Стырта Ирина, 1936 года рождения, место рождения деревня Стара Гута, на тот момент Волынского воеводства буржуазной Польши – в следственном деле будет записана как в имеющемся документе. Тьфу, ладно, тогда с фамилией, если по отцу, то сам черт не разберет – гражданин Завидчук, он же Радослав Вальчак, он же пан Гжегош, он же Олесь Чума, он же Натан Якубсон, он же Крыж – какая подлинная? Но надо бы год рождения поправить, раз сама призналась, чтоб ни один судья малолеткой тебя не считал. Ладно, с бюрократией после разберемся – сейчас важно оперативные показания снять. Например, кто сказал твоему покойному папаше, что американцы готовы долларами заплатить за то, что вы на пароходе учините? Где, когда, при каких обстоятельствах, кто еще при этом был?
И нашла, кому и чему завидовать, сучка: Полина Лобанова, которую ты убить хотела, в Ленинграде родилась, в тридцать восьмом. И повезло ей в Блокаду выжить и уже весной сорок второго вместе с матерью, Лобановой Мариной Викторовной, по Дороге жизни эвакуироваться, а старшая дочка Соня ту страшную зиму не пережила, а родной отец, старшина Плотников, на Волховском фронте погиб, и фамилия Лобанова по отчиму, на Урале в эвакуации мать второй раз замуж вышла за инженера с ХТЗ, теперь снова вдова, если сама из госпиталя живой выйдет. Первый раз люди на отдых на море выбрались, и вот такое…
Но если подумать, они куда счастливее таких, как ты. У них страна есть, и идея, и светлое будущее. Полине Лобановой в этой стране, СССР, жить в счастье. А ты, сучка, если останешься живой (что очень маловероятно) – то на свободу выйдешь через двадцать пять лет, беззубой старухой. Да и тогда выше места дворничихи тебе не светит ничего.

Анна Лазарева

Валя, волкодавом ты был, им и остался. Такие тоже нам нужны – но умные больше.
Поймите меня правильно – после того сна, что я видела, как в южном городе, во дворце на площади, люди заживо горели, а прыгавших из окон забивали насмерть – я бы каждой из тварей женского пола, кто бензин в бутылки разливал, привязала бы к животу по банке с голодными крысами и поставила бы сверху по утюгу. Вот только нам сейчас не месть нужна была, а информация – а это совсем другое дело, и иных методов требует.
Ты, Валя, в Китае был – а китайской мудрости не усвоил, что кто себя знает и противника знает, тот побеждает всегда, а кто лишь себя знает – то в половине случаев. Только не помню, кто это сказал – спрошу при случае у Аркаши Стругацкого, кто у нас по Китаю спец. Хорошо тебя научили убивать, стрелять, взрывать – но вот с людьми управляться, тут наука психология требуется, а не как в армии: отдал приказ, который должен быть исполнен, а если не исполнен, наказать! Психология – даже общаясь с такими тварями, как эта бандеровская мразь.

На Верховце самых первых задушили Левчук Палажку и Личко Максима. Палажку попросили дать холодного молока из погреба, она пошла давать молока, а ребята сорвали с нее платок и давай ее душить, а она еще начала кричать, что платок порвешь. Задушили и на телегу. Тогда поехали за Максимом. Того скоро взяли, так как тот был старенький. Отвезли в Воротневский лес всех. Там люди, обреченные на смерть, выкопали две ямы четыре на четыре, и вглубь четыре. Других на Верховце прибрали: Ковальчука Тилимона жена долго не признавалась, где он, и открывать не хотела, но ей пригрозили, и должна была открыть, сказали ей: скажи, где он, и мы тебя не тронем. Она призналась, что в овине в соломе. Его вытянули, били, били, пока не убили (он работал в финотделе). А двое детей – Степан и Оля, крепко были хорошие дети четырнадцати и двенадцати лет. Оля меньшая, то пораздирали на две части, а мать Юньку уже не надо было душить, у нее разрыв сердца получился. 
В Воротневе нашелся один герой. Когда пошли за ним, то он открыл стрельбу, но все закончилось тем, что пожгли дом, и ему конец, а люди – прямо словно так и надо, никто не оборонялся. 
В Новоселках была комсомолка Мотря, забрали ее на Верховку к старому Жабскому в погреб и давай доставать живой сердце. И старик Саливон в одной руке держал часы, а во второй сердце, сколько еще будет биться на руке сердце, и когда пришли русские, то сыны хотели поставить памятник, так как отец боролся за Украину. 
Один наш хлопец ходил к девушке-полячке. Дали ему приказ убрать ее, и он говорит: думаю, куда же ее девать, аж идем возле колодца. Я, говорит, поднял ее и в колодец. Рано, говорит, мать прибегает, плача, спрашивает, не видел ли я, говорю, что нет, говорю, идем искать. Идем рядом с тем колодцем – я и мать ее туда. 
Выдушили семью Северинов, а дочь была в другом селе замужем. Приехала в Романов, а родителей нет, она в плач, переплакала, да и давай одежду откапывать, а наши из леса пришли, одежду выбрали, а дочь в тот же сундук закрыли живьем и забросали землей яму. И осталось двое маленьких детей, а были бы детки с матерью, то и они были бы в том сундуке. 
Ходил у нас парень Виничук у девушке. Дали ей приказ, чтобы она его привела в лес Зоротневский, она его завела – нагнули две березы, привязали за ноги и пустили, и сделали из человека две части. Был также в нашем селе Кублюк. Его направили в Котв, Киверцовский район, на работу. Поработал неделю, и что же – отрубили голову Кублюку и на кол насадили, а Кублюкову дочь взял соседний парень. Бандеры приказали убить Кублюкову дочь Соню, и Василий сказал: едем по дрова в лес, и там убил. 

Это – из показаний той самой малолетки, что она повидать успела, в чем сама участвовала. Вот так эти твари воевали «за свободу Украины» – героям слава! И в отличие от советских партизан, насмерть сражавшихся с немецкими оккупантами и их пособниками-полицаями, «герои» УПА предпочитали воевать с безоружными: свыше девяносто процентов погибших от их рук – это вовсе не военнослужащие Советской Армии и войск НКВД, а мирное население. Которых убивали за то, что ты еврей, поляк, комсомолец, советский работник, или просто показался нелояльным. При том что в украинской деревне многие связаны родством – так что нередко случалось, что убийцы и жертвы были родней – и это прямо поощрялось бандеровцами: «Покажи, как ты любишь Украину, убей предателей, или убьем тебя». Про «отважных юношей» и «отважных девушек» уже было сказано – добавлю лишь, что в воспитание последних входило групповое изнасилование – «чтоб были готовы к любым методам допроса в НКВД». И среди этих тварюшек, воспитанных с напрочь изуродованной психикой, могли встречаться и фанатичные экземпляры. Считается, что при настоящей пытке заговорит любой – верно, но лишь при условии, что болевой порог окажется ниже смертельного.
А дальше – мужчинам это понять сложно, они ведь не рожают? А мне приходилось трижды – и хотя говорят, что у меня все проходило относительно легко, я на себе испытала, как это. И (на правах лучшей подруги) наслушалась рассказов Лючии, как мучилась она, такая маленькая и дважды родив двойню: «Я боялась, что умру, и молилась Деве Марии». Есть такая практика снижения боли – сосредоточить взгляд на чем-то и мысленно уйти туда, в точку на потолке, оконный переплет. Или произносить какую-то фразу, как заклинание, также предельно собрав внимание на этом.
А после я узнала, что такая психотехника описана у йогов. Или в методиках спецслужб. А у японцев это называется «дзен» – полная отключка от реальности. Чему только не учат в Академии, на нашем факультете! Пока же – услышав завывание этой малолетней сволочи, я узнала нечто похожее, и решила попробовать. Как разрушить самогипноз – в данном случае зацепиться словами. Не посторонними «заклинанию» (надо же зацепиться), но ломающими его смысл, а лучше – с издевкой и унижением. Слава героям – героям сала!
Получилось – вошла в контакт. А дальше – еще одна психологическая наработка. Если эта тварь из «отважных девочек», то у нее были наставницы, вбивавшие в ее мозги безоговорочное подчинение. Бывшие когда-то такими, как она, прошедшие ее путь – но старше, опытнее и сильнее, спорить и сопротивляться им бесполезно. А так как нравы в тех краях патриархальные, то женский типаж, который я сыграла – жесткий, совершенно не похожий на местных крестьянок, или совработниц с Востока – опознавался сучкой как одна из наставниц. А возможно, и в самом деле бывшая наставница, отчего нет? Если уж сам генерал Кук сейчас кается и упрашивает дозволить ему всего лишь дожить свой век не под топором.
Люся, ты не восхищайся, а запоминай. Чему нас учили? А Валя вот отстал, не набегался, не настрелялся. Ничего – все у нас еще впереди. Как у меня с моим Адмиралом – будем жить вместе долго и счастливо, и умрем в один день.
И обязательно еще вместе на белом теплоходе поплывем – следующим летом.

Валентин Кунцевич

Я этого типа сразу заметил. Когда мы малолетнюю сучку закончили допрашивать и выводили из «допросной» в место, выделенное для заключения. Он в коридоре, будто бы мимо шел. С таким деловым видом, что можно подумать, кто-то из наших. Вот только лицо его мне было незнакомо – а я, когда нашу сводную команду собирали, вроде бы всех видел и специально старался запомнить. Хотя четыре сотни, уверенности не было, мог кого-то и пропустить.
И тут Мазур с Акулой сучку выводят. И у этого рука чуть заметно дернулась к карману. Только я у него за спиной всего в паре шагов. И вижу лишь его затылок – а вот лицо сучки хорошо рассмотрел, промелькнуло там, на долю секунды – узнала? А я, вот сам не знаю отчего, громко говорю по-английски:
– Эй, Джонни, куда? Стоять!
И тут этот тип резко оборачивается, выхватывая пистолет! Оборачивается через правое плечо – ну а я ныряю влево, оставаясь у него за спиной, беру его руку на прием, выстрел вверх, в потолок, и удушение, гриф горла, моя левая вокруг его шеи, локоть на горле, захват за мой же локоть правой, своей правой выкручиваю ему кисть с пистолетом. Мазур уже возле меня, не мудрствуя, коротко бьет типа в печень и под ребра, затем помогает мне его окончательно скрутить. Пока Акула контролирует сучку, а Гвоздь, выхватив ТТ, страхует окружение.
На выстрел прибегают еще наши – Кот впереди. И Репея вижу, а за ним Мария. Я ж велел тебе при раненых, или вообще в каюте! Ладно, с тобой после разберемся. А первым делом выясним, что за непонятный тип – на последнего непойманного из тех, кто с атаманом был, не похож. Тут что, две команды работают?
Так что без церемоний вместе с Мазуром тащим объект туда, где только что сучку допрашивали. О, даже банку с крысюком не выкинули еще!
– Так я подумал, а вдруг еще кого-то придется, – отвечает Мазур. – В иллюминатор тварь швырнуть всегда успеем.
Ладно, приступаем к допросу. Кто таков, и что на нас накинулся?
И ведь был у него шанс! Если бы я у него за спиной не был, а три цели перед ним в одном секторе, то для хорошего стрелка положить всех за две секунды, свою сучку не задев, вполне реально. Ну а дальше – играть в кошки-мышки по кораблю, причем мы не знали бы, кого ловить! Но я у него позади и близко, а это совсем другая диспозиция, легко не отыграешь. Можно было бы попытаться – вырубающий удар по тому, кто сзади, а еще лучше его телом прикрыться и стрелять. Вот только сочетать рукопашку со стрельбой в этом времени не учат. И тренировка нужна запредельная, если противники тоже спецура – даже я не уверен на все сто, что справился бы.
– Вы имеете право на молчание, но каждое сказанное вами слово… – ну, в общем, та лабуда, что в штатовских фильмах – и отчего-то я по-английски же это сказал. Наверное, по интуиции, поймав волну. Что дальше?
Будет играть «я советский гражданин, а вы не по-нашему, я принял вас за шпионов, ну а оружие мне по закону разрешено»? Так с тобой по-всякому до упора разберутся, всю биографию, а также родных и друзей, просветив микроскопом. На первый взгляд, у тебя документы в порядке. Так мы не по паспорту, а по морде тебя колоть будем!
А он вдруг выдал:
– Я – военнослужащий Армии США. Могу назвать лишь свое имя, звание, личный номер. И требую, чтобы со мной обращались как с военнопленным.
Тут я на миг хренею – что за детский сад? На серьезнейшее дело, в мирное время и на чужой территории, таких вот посылать? Кто расколется и подставит родную державу даже до начала настоящего допроса?! Это ведь не дикая Африка и не Китай, где я сам геройствовал недавно, а исконно наша территория, где поимка на горячем чужих военнослужащих – это вплоть до «казус белли», объявления войны! И если уже решились на такое, то должны были подобрать кадры, которые даже приставленные к стенке орали бы «хероям слава» или что-то вроде того. А не это недоразумение. Молод еще, на вид тридцати нет. Хотя сам таким был, в сорок втором, когда сюда провалились.
Усмехаюсь, зло и кровожадно. Затем, вместе с Мазуром, привязываем этого к койке – сопротивлялся, пришлось еще немного побить. И привязываю ему банку с крысюком, предварительно разъяснив, что будет. Смеюсь в ответ на его вопли: «Варвары, звери!» Да, варвары мы, что поделать – а ты сдохнешь, если не заговоришь сейчас.
И может, все-таки связаться с эсминцами, чтоб высадили еще и вооруженных матросов нам на борт? Американская спецгруппа – это куда опаснее бандер! Хотя армия, не флот? И вряд ли их может тут быть много. Внедрить в число пассажиров своих боевиков в товарном количестве – в девяностые, да и в двухтысячные такое было бы возможно, но не сейчас! Сталинское же время – хотя и отличается от нашей истории, частный сектор цветет, со всеми вытекающим последствиями, и «кооператоры» из соцстран, особенно ГДР и Италии, у нас в Союзе гости обычные – но и те, кто надо, бдят, а там профи, не чета позднесоветским! В жизни иной у друга моего отца был дед, еще бериевский волкодав, там его из органов в пятьдесят третьем выгнали с треском, в шестьдесят каком-то пригласили было обратно, он через год уволился, «я в детском саду работать не могу». Так что американцев здесь не может быть много, даже десяток – это вряд ли. Но все же:
– Акула, живо на мостик, наших предупреди! Хотя до Севастополя осталось…
Ну, раскололи мы этого… Запел он, когда Мазур хотел выдернуть из-под банки фанеру. По его словам, пиндосов осталось трое. После чего я стал (без всякой иронии) еще больше уважать наш народ-победитель, на фоне которого пиндосы выглядят бледно. Как этот вот – сынок каких-то русскоязычных, сбежавших в США еще при царе. С психологией спортсмена, ковбоя, пиф-паф с бедра, и все плохие лежат – подготовлен неплохо, но реального боевого опыта нет, даже на войну не успел, что девять лет назад завершилась, и оттого был уверен, что сам круче яиц. Папа у тебя кого-то знал – и попал ты не просто в армию, а в один из «батальонов войсковой разведки», которые формально армейские, а по факту выполняют задания ЦРУ – полный аналог гитлеровского «Бранденбурга-800».
Пиндосы и в той реальности готовились сыграть с нами в «Бранденбург». Основу их спецназа (того, который против нас – в США есть подобные в/ч, нацеленные на каждый регион планеты) составляли потомки русскоязычных эмигрантов. Предполагалось, что они станут зародышем повстанческих армий – набранных уже на месте, из числа антисоветски (после – антироссийски) настроенных, прошедших военную подготовку в нашей армии, но бывших врагами нашей страны. Еще в составе их спецуры были так называемые «роты по связи с местной администрацией» – грубо говоря, это те, кто умел давать взятки и владел навыками штирлицев, умел притвориться своими. Они готовили почву – в идеале собственно боевики даже лезть не должны туда, где прежде не парализована местная система управления, военная и гражданская. Их учили диверсионной войне. Но главное их умение – это провокация. Как, например, в деревню (татарскую, грузинскую, дагестанскую, украинскую) заехали пьяные русские солдаты и устроили то, что проходит по докладам как «бесчинства над местным населением». Пострадавшие даже не сомневаются, кто виновен, пишут жалобы властям, а власти болт забили на их нужды. Тогда люди приходят к выводу: русские оборзели и их пора ставить на место – а раз этим не хочет заниматься власть, то займемся мы сами. И это, по мысли американцев, идеальная операция спецназа на вражеской территории. Все должны сделать аборигены. А белый человек должен только максимально пользоваться результатом затеянной им заварухи.
В этой реальности и времени, как нам известно, у ЦРУ уже есть эти батальоны. И тоже укомплектованы в большинстве эмигрантами, носителями языка и культуры. Вот только существенно, что негде этим подразделениям чисто боевой опыт приобретать, если нет пока в СССР (при всех американских мечтах) ни американской оккупации, ни гражданской войны. Потому конкретно этот кадр отметился в Аргентине, в Мексике, на Кубе, в Испании – о том его еще расспросят подробно, но как я понял, работал он там чистым боевиком – тебя доставили, ты пострелял, тебя вывезли. Противники там были соответствующие – отсюда и самоуверенность, а еще «я был чемпионом моей роты по скоростной пистолетной стрельбе». Вот только хладнокровие в боевой обстановке, умение нервы не перетягивать, холодную голову сохранить – оно лишь с опытом приходит, причем не со всяким, а с тем, что «на грани». А таких дел у тебя, чемпиона, не было еще никогда! Зато самоуверенности – выше крыши. И результат…
Ну хоть стой, хоть падай! Он, по его словам, к этой шлюшке неровно дышал! Восхищался, еть твою мать, «этой героиней украинского Сопротивления». И под дверями болтался, еще не штурмом нас брать, но «посмотреть, а вдруг что-то удастся» – в принципе, допустимо! Представляю, как бы я иную особу, в том сорок четвертом, из гестапо бы вытаскивал – тоже бы по грани шел, на риск лично для себя наплевав. Вот только сыграло тут, что нервы у тебя были напряжены выше предела и (вишенка на торте!) тебя в натуре зовут Джонни, так удачно совпало – а тут я тебя этим именем, да на твоем языке, вот и сорвался в боевой режим, когда совершенно этого было не надо!
А еще (тут я снова на миг балдею) он искренне верит, что к нему сейчас положено по какой-то конвенции!
– Я и мои коллеги пока не причинили вашей стране никакого ущерба! Наши страны сейчас не воюют, и мы были союзниками в той войне. Потому я настаиваю, чтоб мне при первой возможности была предоставлена встреча с консулом США.
Пой, пташечка, пой. Но на консула не шибко надейся – я бы на месте пиндосов тебя живым закопал. Или, что реальнее, заявил бы, что данное лицо – это наглый самозванец, никакого отношения к США не имеющий! Однако что ты сказал – поддержу!
– Пока не причинили? Хорошо. Но ты понимаешь, Джонни, что если твои коллеги успеют что-то сделать, то будет совсем другой разговор? Кто они – имена, приметы, в каких каютах?
– Если вы даете слово оставить им жизнь. И еще… у этой девушки мы приняли присягу гражданки США. Значит, она тоже подпадает под наш договор!
Это когда мы успели договор заключить? И насколько я знаю, присяга, что произносят при вступлении в их гражданство, самостоятельной юридической силы не имеет – требуется еще признание этого факта их правительством, с выдачей документа. И очень может быть, что про присягу ты придумал. Вот что бывает, когда в спецгруппе оказывается самоуверенный идиот, да еще влюбленный. Но нам ведь это на руку!
– Мы это учтем. Обещаю, что если ваши коллеги не будут сопротивляться, жизни их ничего не грозит. Так имена, приметы, каюты?
Обещать можно – не сказав лишь «при задержании». Ну, а после, по приговору – решаю не я. Вполне можете сгинуть бесследно, как те пиндосы, что мы из китайского рейда пленными дотащили – насколько я знаю, ни один из них после американской стороне выдан не был.
И мудр все ж был товарищ Сталин! Ведь для миссии, как эта, идеальной кандидатурой были бы не такие вот американские мальчики (пусть и русскоязычные), а кто-то из бывших власовцев, полицаев, карателей, красновцев – бывалые головорезы, которым абсолютно нечего терять. Однако при капитуляции рейха Сталин потребовал от союзников выдать нам всю эту мразь, и те согласились. Теперь те из предателей, кто не был повешен, в лагерную пыль превращаются – а у американцев кадров не оказалось для своего «Бранденбурга».
Брать американцев выдвигались по всем правилам – это не какие-то лесовики, а хорошо обученные профи. Первая штурмовая группа все та же – я, Мазур, Кот, Репей, Шолом, между собой сработаны, не раз вместе тренировались. И Юрка соизволил присутствовать, вместе со своей итальянкой, а с ним Рябой (из «воронежских» старичков), Нукер, Акула, Гвоздь, Дед (эти из здешнего времени – но проверенные). И на подхвате еще «песцы» из молодых (уже послевоенного набора) и группа поддержки из отпускников. И Мария – а ты что тут делаешь? Мы сейчас самых настоящих американских шпионов будем брать – а ну брысь и сиди в каюте! А она головой мотает и санитарную сумку показывает.
– Да пусть в коридоре будет, – сказал Репей, – она девочку ту считай с того света вытянула. Медицину лучше под рукой иметь, мало ли что.
Заткнулся бы! А ты, ладно, оставайся. Но за угол отойди – вдруг гранату кинут?
Матросик из экипажа нам издали на нужные двери указал. Подошли, готовимся вскрывать – и тут за ней шаги, затем распахивается, и тот, кто за ней, по приметам (от первого из американцев полученных) похож. Я ему ствол в грудь – тихо, без глупостей! Левой рукой выдергиваю в коридор – Мазур и Репей принимают, передают подскочившим Нукеру с Акулой. А мы с Котом рвем в каюту – на диванчике второй сидит. Руки вверх, не шевелиться! Так же взяли и третьего, в соседней каюте, тоже сопротивления не оказал. И это хваленый американский спецназ?
Документы у всех в порядке – на имя наших, советских граждан. В Севастополе разберемся по полной, благо на вас прямые показания есть. Но уже при поверхностном обыске нашли в чемоданах два автомата – чешские «холечеки», предки знаменитого «узи», даже внешне на него похожи. И пистолеты, наши ТТ – ну это оружие законное, а вот автомат при себе простой советский гражданин иметь не может никак, закон не дозволяет!
Выбираю подходящего по приметам и говорю по-английски: «Вы можете хранить молчание, но каждое ваше слово может быть использовано против…» – ну, ту лабуду, что в их кино полицейские арестованным говорят! Слышал, что вроде это у них с более позднего времени пошло, но на разрыв шаблона что выйдет? Так их старший дернулся, услышав – а затем ответил, тоже по-английски:
– Капитан Добрушефф, Армия США. Требую относиться ко мне, как подобает к военнопленному.
И это их спецура? Даже в это время, когда никакой «политкорректности» и разложения еще нет? Разочаровали вы меня! В наручники всех – не штатный полицейский инвентарь, а название узла из обычной веревки, две петли на руки за спиной, свободные концы спереди на поясе мертвым узлом завязать, и хрен теперь освободишься самостоятельно, если ты не фокусник Гудини и не индийский йог. И в темпе тащим наверх. Мимо наших женщин – Лючия глазами сверкнула, люгер наготове держит, вот пристрелит сейчас любого американца, прояви они хоть какую враждебность. А Мария смотрит на пойманных диверсов с удивлением, как на экзотических зверей.
Хотя вспоминаю историю, которую их писатель Клэнси в роман вставил, но что-то похожее и в жизни было. Как во Вьетнаме пиндосы решили своих сбитых летчиков из плена освободить, выделили свой самый крутой спецназ и вертолеты огневой поддержки. Готовились тщательно – лагерь со спутников отсняли, у себя на территории построили копию, и на нем тренировались до автоматизма, ну как мы с «объектом 731». Все продумали, вплоть до того, что пленные не сумеют идти сами и их придется выносить. План разработали буквально по секундам – куда вертолеты стреляют, где сбрасывают десант. И с мотивацией постарались – их «политработники» личному составу говорили, как злыдни вьетнамцы их товарищей зверски замучивают, так что «кто, если не мы, должны сделать это». Час икс, вертолеты уже в воздухе – и тут разведка докладывает, что вьетнамцы что-то заподозрили, усилили охрану, и план ко всем чертям. И сразу отбой и всем домой! Вот только я уверен, в той ситуации (когда надо своих вытаскивать) наши бы – шли до конца!
Нет, американцы не трусы. И драться умеют, особенно припертые к стенке – как была у них, например, оборона острова Уэйк в сорок первом, или в нашей истории Бастонь в Арденнах. Но никогда за всю их историю они за свое выживание не воевали – а исключительно за свой интерес. Потому, если у нас приоритет – это выполнение поставленной боевой задачи, а собственное выживание уже вопрос второй – то у них с точностью до наоборот. Все боевые приказы аналогичны нашему «выполнить по возможности» – но у нас такое очень редко бывает, а у них по умолчанию подразумевается. И нет традиции «погибаю, но не сдаюсь», сдача в плен в безвыходном (на их взгляд) положении у них совсем не табу, как у нас.
Через час я к себе в каюту заскочил (уже не помню, зачем), Маша на койке сидит и в стенку напротив смотрит, как в шоке. Говорю ей:
– Ну что, видела? Повезло, что врасплох взяли. А если бы они начали стрелять? Мы-то войной ученные уже – а тебя бы убить могло! Это тебе не какие-то хулиганы в парке, а настоящие враги! Неужели тебе сейчас страшно не было?
А она вдруг расплакалась, и мне на шею. Говорит, что ей страшнее было бы не знать, а вдруг меня бы убили? Затем начинает на мне все расстегивать и сама торопится с себя платье сорвать. Нервное напряжение – если я на адреналине, то каково же ей?
Так и вышло у нас – в самый первый раз. В каюте люкс парохода «Нахимов», на третьем году нашего знакомства.
Последнего бандюка поймали уже при сходе пассажиров на берег. С вещами, после проверки, и на прогулочные «водные трамвайчики», по три сотни человек каждый берет, прямо до Графской пристани доставим, а там вас в гостиницы и прочие санатории развезут, временно, ну как же можно нашим советским людям отпуск портить? Вот только тех, кто проверку пройдут – список по каютам, проверка документов, беседа с подходящими под словесное описание, не так много нашлось таких, одиноких мужчин, среди пассажиров. Выскакивает из очереди подручный пана Крыжа и бежит – ну куда ж ты денешься, даже ночью, тут военный порт, и чужие не ходят. Не убежал далеко – собачек спустили, овчарки его догнали, повалили и слегка погрызть успели, пока подбежали наши и оприходовали товар.
Так вот и отдохнули на море. А я вместо благодарности получил слова от Юрки, наедине:
– Геройствовать лично – это, конечно, хорошо, но когда тебя Пономаренко спросит, чем конкретно ты занимался, ты ему что ответишь? Блин, ну если ты командир, отчего я должен за тебя твою работу делать – это ведь ты должен был еще заранее все тут обследовать, планы разработать на все мыслимые случаи, людей подробно проинструктировать, чтоб команду отдай – и каждый знает свой маневр, ну а когда началось, руку на пульсе всей ситуации держать! Думаешь, мне не хотелось расслабиться с семьей в кои веки на море? Или ты рядовым исполнителям настолько не доверяешь, что лично решил их подменять? Ты разницу понимаешь между старлеем и полковником? Если тебе не нравится, можешь после меня хоть на дуэль вызвать, но только когда все завершим.
Это правда – большую часть «оргработы» на корабле именно Юрка обеспечил. Пока я занимался тем, что, по его словам, вполне мог бы сделать и капитан Мазур. Из всех «штабных» забот на меня (официально бывшего старшим) легла лишь организация доставки арестованных в Москву. Смоленцев от этого демонстративно отстранился, сказав мне издевательским тоном:
– Валя, ну сделай хоть это ты сам. Чтоб перед Пономаренко отчитаться. А я хоть день семье покажу Севастополь.
Будто мне не хочется по Приморскому бульвару под ручку с Марией пройтись!

Из протокола допроса

– Назовите себя.
– Джин Добрушефф, капитан Армии США, личный номер…
– Ваша воинская часть?
– Четвертый отдельный батальон войсковой разведки. Дислоцирован – Форт-Брэгг, штат Вирджиния.
– Как и с какой целью вы проникли на территорию СССР?
– Я и трое моих спутников были включены в команду турецкого судна «Бахри Ахмед», пришедшего в Одессу двадцатого июня. Сойдя на берег как «турецкие моряки», мы должны были, оторвавшись от слежки, прийти по указанным адресам – насколько я понял, это явочные квартиры украинского Сопротивления. Где нам выдали ваши паспорта и билеты на «Нахимов». Две двухместные каюты третьего класса.
– Чем вы были вооружены?
– Два пистолета-пулемета чешской системы, к которым подходили ваши стандартные пистолетные патроны 7.62. И пистолеты ТТ у каждого.
– Цель вашей операции?
– Похищение адмирала Лазарева. При невозможности – ликвидация.
– План операции?
– На переходе Феодосия – Новороссийск нас должно было встретить судно турецких контрабандистов. Когда оно покажется в видимости, мы начинаем. От людей Крыжа не требовалось взять под контроль весь пароход, а только устроить шум со стрельбой.
– И трупами. Вам ведь надо было, чтобы адмирала не хватились, а приняли версию «убит, тело выброшено за борт». И вы не могли не видеть, что когда дойдет до крови, бандеровцы станут неуправляемыми взбесившимися псами.
– Мы не должны были иметь никакого отношения к бессмысленному кровопролитию! Наша задачей были исключительно нейтрализация охраны объекта, упаковка его самого и перегрузка на подошедшее судно. Которое в пределах одного-двух часов должно встретиться с подводной лодкой. Которая примет на борт нас и объект.
– Эвакуация остальных исполнителей не предусматривалась?
– Нет. Кроме самого Крыжа. Так как было опасение, что его бандиты не так отреагируют, когда мы отплывем на фелюке. После же предполагалось, что фелюка будет расстреляна с подводной лодки вместе со всеми лишними свидетелями. Впрочем, Крыж ни при каких обстоятельствах не должен был попасть к вам живым. Так как он был единственный, кто знал о нас.
– А Ира Стырта?
– Насколько я понимаю, она в состав банды не входила. Тем более что лейтенант Маклинн ее завербовал. Внушив ей, что ее обязанность – это ликвидация Крыжа при угрозе его попадания в плен. А дальше ей было обещано ничего не бояться, считая себя гражданкой Соединенных Штатов.
– Не опасаясь, что она расскажет о вашей роли?
– Она является крайне неуравновешенной психически особой. К тому же употребляющей наркотики. И, в отличие от Крыжа, не знающей ничего конкретно. Ее показания легко опровергнуть.
– Собирались ли вы реально приступить к выполнению своей миссии?
– Нет. Планирование велось исходя из того, что охрана объекта не более десяти человек, к тому же несущих службу посменно. Для нас четверых, при нападении внезапно, было реально их всех нейтрализовать. Однако же было замечено, что охрана намного более многочисленна. Иногда мне казалось, что в нее входит добрая половина пассажиров этого парохода! А два эсминца рядом (была надежда, что к желаемому месту они сопровождать судно уже не будут) исключали эвакуацию.
– Но оставалась реальной ликвидация?
– Мы вполне разумные люди. А не камикадзе.
– И что вы собирались делать?
– Ничего не предпринимать. Но банда Крыжа доставляла проблемы. Когда я сказал ему – он пригрозил, что начнет самостоятельно. «Ну а вы – вызывайте свою подлодку, да хоть весь ваш флот, чтобы вытащить нас всех отсюда, если сами хотите жить».
– И какие были ваши планы?
– После Севастополя Крыж бы выпал за борт. Его люди сидели бы тихо, не получив приказа и не зная план. И никто бы ничего не узнал. Если бы не этот кретин Маклинн…
– А какова роль Кука?
– А это кто? Тот официант? Так он разве не был всего лишь одним из агентов Крыжа?
– Так это не вы послали Маклинна спасать Ирину Стырту?
– Я похож на идиота? Этот болван сам вообразил себя рыцарем в сверкающих доспехах. Нарушив мой прямой приказ!
– И вы не встревожились?
– А что мы могли сделать? На судне творилось черт знает что! Я лично думал, что Крыж окончательно вышел из-под контроля и начал действовать немедленно. Например, просчитав, что мы собирались сделать лично с ним. Следует также учесть, что его «птенцы» нас не знали и вполне могли пристрелить. Так что мы ждали в каютах, пока обстановка прояснится.
– Кто отдавал вам приказы?
– Марк Коул, заместитель директора ЦРУ. Мы были знакомы с ним еще по Гавру, сорок четвертый год. Ему же мы должны были передать объект при успехе операции.

Еще протокол допроса

– Итак, Кравчук Леонид Макарович, 1934 года рождения, в деревне Великий Житин, на тот момент Волынское воеводство буржуазной Польши. Отец – военнослужащий Войска Польского (кавалерия), мать из крестьян.
– Пан следователь, прошу учесть, что мой батя, после будучи мобилизованным в вашу армию, погиб в сорок третьем, освобождая Киев.
– Если так, то ему было бы стыдно за такого сына. Что можете сказать о своем членстве в «отважных юношах» УПА?
– Бес попутал, пан следователь! Казалось, что за ними сила и власть. И опять же, подняться, из деревни выйти в люди.
– И чего тебе не хватало, сволочь? Записки и продукты в лес таскать – ладно, этим у вас все малолетки занимались. Но вот чтобы в «отважные» попасть, надо было очень постараться, себя показать. Выслуживаться не за страх, а за совесть, чтоб заметили. И за что же тебе такая честь?
– Пан следователь, да не знаю я! Наш пан «станичный» меня выбрал, а отчего, не знаю. Приглянулся я ему чем-то!
– Ты что, дивчина, чтоб от твоей морды серьезные люди млели? Или ваш станичный мужеложцем был? И тебя в этом качестве, заднепроходном, и мобилизовали? Так в протоколе и запишем. Вот будет тебе смех, когда в лагерь попадешь.
– Пан следователь, клянусь, поначалу не было ничего такого! Я лишь высматривал, запоминал и передавал. Малым совсем был, меня ваши солдаты всюду пропускали, особенно если слезу размазать, «мамка в деревне ждет».
– Поначалу? А после – нельзя было в «отважных», кровью не повязанным. Запишем – правдивых показаний давать не желает, то есть оснований для смягчения приговора нет. То есть даже если не высшая тебе будет, а четвертной, поедешь в штрафной лагерь за Магадан. Если повезет дожить до конца срока, выйдешь полной развалиной, все лучшие годы жизни долбя кайлом вечную мерзлоту. Даже жаль тебя, дурачок, сотрудничал бы, так место выйдет куда южнее, например Караганда, и срок поменьше.
– Пан следователь, так не виноватый я! Когда рядом люди из леса, и все со зброей, а у тебя лишь удавка в руках. И говорят – вот этого исполни. Откажешься, самого убьют с тем вместе – а он тебе никакая не родня.
– И скольких же ты убил? Только честно.
– Пан следователь, ну не помню я, сколько! И выбора у меня не было, ни разу!
– Врешь. Уж чем ваше СБ никогда не страдало, так это доверчивостью. И всерьез верить бы тебе стали только после того, как ты уже кого-то и без принуждения… Или – свою же родню. Потому как «отважные» – это не расходный материал в ОУН, а кузница кадров, будущие атаманы и эсбэшники.
– Пан следователь, бес попутал! Подхватило, понесло… И уже не свернуть.
– И донесло тебя до личной гвардии пана Крыжа, он же Олесь Чума. В стаю волчат, готовых не задумываясь растерзать любого, на кого атаман укажет.
– Пан следователь, прошу записать, что в этом качестве мы убивали и своих же. Тех, с кем у нашего атамана был спор. То есть оказывали услугу Советской власти, истребляя ее врагов.
– И вы совершенно не задумывались, с чего это ваш атаман потащил вас в Одессу, затем на пароход?
– А как мы могли приказ не выполнить, пан следователь? За такое – убивали сразу. Атаман лишь сказал, скоро за границей будем, свободными и богатыми людьми – если сделаем все, как он скажет.
– И какой у вас был приказ? Что вы должны были делать на пароходе?
– Так атаман говорил – захватить капитана, рулевого, механиков, и приказать им плыть куда скажем. А всех прочих убивать, чем больше будет крови, тем лучше.
– Пятьдесят восьмая, подпункт «организация террора». Считается особо опасным противогосударственным преступлением. Ой, не повезло же тебе, хлопец! Чтоб за такое и не высшую, это надо очень постараться. Причем положено – не расстрел, а повешение. Особенно не позавидую я тебе, если исполнитель попадется, с вашим братом счеты имеющий. Возьмет тогда вместо веревки телефонный провод, да такой длины, чтобы ноги чуть земли касались, ох намучаешься! Так же, как вы сельских активистов вешали – око за око, зуб за зуб.
– Пан следователь, а если я про «Исход» расскажу, это мне зачтется? Чтобы наши, особенно как раз из «отважных», к вам шли, в комсомол, а затем и в партию вступали, делали карьеру – чтоб когда час придет, вспомнить про ридну самостийну. Только большинство атаманов против – те, про кого известно, что слишком замараны, кому пощады не будет. А также говорят, что кто в «Исход» уйдет, про незалежну забудет. Потому отпускать туда не всех, а кому атаманы дозволят, и на кого материал есть, на поводке держать. И чтоб им дорогу расчищать, убивать тех, кто мешает. А после – как в Киеве, в сорок четвертом, тогда не удалось, так после удастся. Чтоб сначала Украина це доминион, а затем и вовсе самостийна, и от Сану до Дона.

Средиземное море.
Утро 24 июня 1953 г.

Пароход назывался «Прекрасная Лючия». Капитан утверждал, что в честь той самой, национальной героини Италии – а на возражения, что вроде бы это судно носило это имя еще до войны, неизменно отвечал: «Ну, значит, уже тогда Господь указал, как следует назвать, вы не верите в предвидение божье?» Не суперлайнер вроде знаменитого «Рекса», а скромный грузопассажир в четыре тысячи тонн. Но для рейсов не через Атлантику, а на короткой, всего в восемьсот миль, линии Бенгази – Тобрук – Неаполь вполне подходил.
Из Тобрука вышли в семь утра. На борту кроме экипажа в тридцать девять человек было две сотни пассажиров. Считая палубных – мест в каютах было всего восемьдесят, но в теплое время провести на палубе меньше четырех суток вполне терпимо. Кем были эти люди – кто-то, из числа военных, госслужащих, наемных работников на нефть, ехал в Италию в отпуск или по завершении контракта (иные и с семьями). Кто-то, ведя в Ливии торговлю, ехал по коммерческим делам. А кто-то – и в поисках лучшей жизни (известно было, что даже арабов охотно берут на заводы вроде «Фиата» неквалифицированной рабсилой).
Погода была так себе, умеренный ветер и волна. Но ничего опасного. И маршрут был знаком. Не вызвало удивления и появление на горизонте парусного судна – какие можно было встретить в этих водах едва ли не со времен пророка Мухаммеда. Шебека, на которой когда-то ходили мусульманские пираты, ну а сегодня этот тип судна популярен у местных рыбаков (и контрабандистов тоже).
Красная ракета над парусником – сигнал бедствия? Хотя не шторм, но кто знает, что у них случилось? Идем на помощь!
– Что у вас произошло? – крикнул в рупор сам капитан «Лючии», когда суда сблизились.
– Пробоина в днище, – был ответ, – берем воду, не можем прекратить течь. Через несколько часов пойдем ко дну. Спасите нас, именем Христовым заклинаю.
Похоже на то – вроде бы сидит глубже, чем следовало. И чем это они умудрились дно пробить – хотя берег на горизонте еще виден? Ладно, вопросы после – сначала надо терпящих бедствие снять.
И когда «Лючия» и шебека встали борт к борту, с десяток палубных пассажиров вдруг ринулись на мостик, выхватывая из-под одежды английские автоматы. На шебеке откинулись на палубе сети, тряпье, набросанные для маскировки, и на борт парохода полезла целая толпа вооруженных людей. Капитана убили сразу, очередью в грудь. Как и двоих карабинеров, прикомандированных к экипажу. И тех, кто был в военном мундире – независимо от того, успел достать оружие или нет. Прочих же пассажиров сгоняли в кучу, пресекая ударами любое неповиновение.
Осечка вышла лишь в одном. Пираты не знали, где находится радиорубка, и нашли ее не сразу. А радист Джовани по случайности оказался на месте. И успел передать: «SOS. Пароход „Прекрасная Лючия“ захвачен пиратами. Координаты… Ливийцы, до ста человек, подошли на шебеке, дав ложный сигнал бедствия».
Ведь если ливийские повстанцы перешли к морскому разбою, а в море здесь и другие суда – то надо предупредить и их!
Запертую дверь радиорубки вынесли ударами ломов и топоров, взятых с пожарного щита. Джовани еще успел усмехнуться в толпу орущих бородатых рож:
– Поздно, синьоры! Я успел.
Его изрешетили пулями. После главарь бандитов орал:
– Ослиное дерьмо! Надо было его на палубу вытащить и убивать долго и страшно. Чтоб всем показать, что воины Аллаха делают с закоренелыми врагами!

Радио – в штаб ЧФ
Эсминец «Выносливый» 
24 июня с.г., координаты 35°11′ с.ш., 20°10′ в.д., принята радиограмма (текст). Прошу указаний.

Штаб ЧФ – «Выносливому» 
Пиратство пресечь со всей решительностью. Командиру – предупреждение о неполном служебном. Отчего не принял самостоятельного решения, лишь уведомив штаб? Вопрос о наказании или награждении будет решен по результату. Сообщите, требуется ли помощь?

«Выносливый» – штабу ЧФ 
Мой курс 175, ход 32 узла, расчетное время прибытия в указанный район в 19:00 (через 6 часов). Желательна помощь авиацией – для целеуказания.

Штаб ЧФ – «Выносливому» 
Частота связи… позывные… Самолет проведет поиск в квадратах… в период с 17 до 19 часов.

Пароход «Прекрасная Лючия».
Средиземное море, у побережья Ливии.
24 июня 1953 г. 19:15

– Крути к берегу, сын свиньи! Живее – убью!
Хассан аль-Сенусси, главарь банды, захватившей «Лючию», размахивал пистолетом. А в глазах его плескался животный страх. Все казалось уже решенным – как сказал этот мистер, еще до рассвета они вошли бы в Мерса-Матрух, после чего осталось бы лишь выступить перед репортерами, «группа отважных ливийских повстанцев, бежавших из коммунистического ада – да, мы захватили пароход, что формально бы считалось пиратством, но у нас не было выбора, и виноваты жестокие итальянские комми, не оставившие нам иного пути». А после лучи славы, может, и в Англию пригласят, как дядю! Оттого тот и назначил главой отряда его, хотя были гораздо более опытные и авторитетные шейхи. Но лишь он – сын брата самого вождя, а хорошо себя покажет, то и наследником станет, ведь сыновей у вождя нет! И если именно его портрет завтра появится в английских газетах – политическая выгода от этого будет и самому Мухаммаду Великому.
И сбудутся тогда все мечты – вино, роскошные машины, белые женщины. У арабов возле каждой девушки из достойной семьи всегда наличествуют отец и братья – а потому юношам приходится снимать напряжение с младшими мальчиками и козами. А женщина, вышедшая из дома без сопровождающих, по определению является законной добычей воина! Особенно европейская женщина – арабы не забыли унижений, которые причинили им европейцы. Так думал каждый воин – оттого очевидной была судьба всех женщин-пассажирок «Лючии», и предотвратить это не мог бы и сам главарь, даже если бы захотел. Но женщин хоть не убивали (зачем уничтожать товар), в отличие от мужчин. Особенно если те были в родстве с жертвами – ведь по арабским законам муж, брат или отец женщины имеет право безнаказанно убить насильника, и пусть эти итальянцы сейчас были связаны, бессильны, но вдруг кто-то из них в будущем вспомнит о своем праве и станет мстить? Так что убить сразу – спокойнее!
– Смею заметить, что если вы убьете этого человека, то некому будет встать за штурвал.
Англичанин говорил скучающим тоном. Он был на «Лючии» под видом одного из пассажиров, легко сможет снова притвориться им. А нас будут вешать как пиратов! Или просто расстреляют. Для истинного мусульманина повешение является особенно позорной казнью, исключающей попадание в рай даже для святого. Но Хассан был не настолько верящим, чтобы бояться петли больше, чем чего-то иного – в двадцать шесть лет очень хочется жить!
– Нас тут почти сотня, – сказал он, – когда те станут к нам борт о борт, мы пойдем на абордаж, как подобает воинам Аллаха!
– Они не станут к нашему борту, – ответил англичанин. – Сначала пошлют катер с досмотровой партией. А при попытке сопротивления сметут все с нашей палубы пулеметами и эрликонами, заставив выживших укрыться внизу. Тогда они высадятся и забросают отсеки гранатами. Это если будут обычные матросы – но у корабля в одиночном плавании на борту может оказаться и морская пехота. А против даже взвода русской морской пехоты у всего вашего воинства шансов нет. Есть сведения, что их специально обучают, в числе прочего, еще и абордажному бою.
– Вы же рассказывали, что они плохие солдаты! – выкрикнул Хассан. – Что они совсем не умеют воевать!
Англичанин помолчал и произнес:
– Ну, я бы никогда этого не сказал, когда русские рядом.
И оглянулся на силуэт эсминца за кормой.
«Лючия» уходила курсом на юго-восток. Машина работала на предельных оборотах – но не с эсминцем же состязаться в скорости старому пароходу? По правому борту виднелся берег – Тобрук оставался к западу, Бардию уже прошли, значит скоро уже английские воды? Но больше ста миль до Мерса-Марух, где их, по словам британца, ждут! Успеем выброситься на берег, в надежде, что это уже Египет – до того, как нас настигнут?
И тут с востока показались еще корабли – не один, много! Хассан едва не взвыл. Сейчас нас остановят и будут вешать на реях! Аллах, сделай хоть что-нибудь!
– Кажется, мы будем жить, – сказал англичанин. – Королевский флот идет на помощь. И успеет прикрыть нас от этого русского.
И добавил весело:
– Все будет хорошо, мой друг. Мили через три стопорим машину и становимся на якорь. Мы ведь не какие-то пираты, не подчиняющиеся британским законам?

Юрий Смоленцев

На отдых ехали – на войну попали.
В ночь на 24 июня в Севастополь пришли, пойманных пиндосов и бандерозверьков куда надо сдали, прочих же пассажиров в гостиницу (а по факту, на «фильтр», надо же разобраться, кто еще соучастником был). Наших это, понятно, не касалось – Адмирал вопрос поднял, раз уж круиз не удался, на крымский санаторий заменить, люди же заслужили! На экскурсию съездить успели, осмотрев панораму Рубо, и даже времени хватило погулять с семьей по Приморскому бульвару – эх, севастопольский вальс, золотые деньки! Лючия смотрела восторженно, не отпуская моей руки. А я думал на Северную сторону съездить – там в Бартеневке тетя Люда жила, золотой человек, родня моего друга в жизни иной, в доме у которой я комнату снимал, когда меня в двухтысячные судьба сюда в отпуск занесла; в гору подняться, по улице крутой, шоссе пересечь, за ним поле с виноградниками, и уже Учкуевка, пляж. Понятно, что время иное – но хоть на дом посмотреть, вспомнить, глянуть, кто там живет, и на пляже искупаться, и поваляться на песке. Но не вышло.
Где-то часу в восьмом вечера, темнело уже – все и завертелось. Нас, «песцов» и «котов», срочно вызвали в штаб флота. Где присутствовали уже наш Адмирал и Басистый, командующий ЧФ (нам знаком еще по Специи, весна сорок четвертого). Увидел я их серьезные лица – и понял: не иначе война. Анна Петровна тоже была, как представитель партии (вернее, ее недреманного ока), и Лючия, на правах ее адъютанта. Что, американцы нам уже ультиматум выкатили, требуя освободить пойманных диверсов – а то Третью мировую начнут?
Моджахеды? В этой реальности мусульманские террористы нам особых хлопот не доставляли. Тотальной депортации чеченцев, крымских татар, калмыков не было, а был лишь справедливый советский суд над отдельными представителями этих народов, которые себя сотрудничеством с гитлеровцами запятнали. Ну а что количество этих отдельных преступников просто зашкаливало и многие из них в процессе доставки на суд своему Аллаху душу отдавали, это частности. И даже события сорок девятого года в Средней Азии были скорее верхушечным мятежом, чем сколько-то массовым бунтом – оттого и подавили его куда быстрее и легче, чем бандер. Знаю, что в Израиле (в этой истории, скорее наш союзник) и в Ливии очень неспокойно – но нас, морского спецназа, это до сей поры не касалось, там лишь сухопутчикам отдуваться приходилось. Поскольку даже стреляющую «гуманитарную помощь» для банд Идриса англичанам было удобнее не по морю везти, а через пустыню, там граница – это понятие условное, а пограничники отсутствуют как класс.
Что, и в Средиземном море пираты объявились, захватили пароход наших итальянских друзей? Товарищ Басистый зол – в адрес командира эсминца (совершавшего переход из Севастополя в итальянскую Специю), который вместо того чтоб немедленно изменить курс, уведомив штаб, стал запрашивать инструкций. Времени потеряли немного – но как раз всего ничего и не хватило, чтобы эту «Лючию» до британских тервод перехватить. Сейчас пароход стоит на якоре в египетской акватории, а рядом целая эскадра британцев, в составе пары тяжелых крейсеров и полудюжины эсминцев, угрожая, что при нарушении нашим кораблем границы будет стрелять «и вся ответственность ляжет на СССР». В течение двадцати четырех часов ожидается стягивание в тот район добавочных сил нашего, итальянского и английского флотов. Причем в Александрии находится еще и американское авианосное соединение, в составе авианосец «Корал Си», линкор «Монтана», тяжелые крейсера «Рочестер» и «Де Мойн», девять эсминцев. На авианосце предполагается наличие ядерного оружия – во всяком случае, на борту тяжелые реактивные палубники, которые теоретически могут нести Бомбу. В итоге злосчастному кап-2 Перегудову (командиру «Выносливого») я искренне не завидую – дай бог ему отделаться неполным служебным, а то вполне реально и одну звездочку с погон и командирства лишиться, ну а при тяжких последствиях (если ситуацию не разрулим) можно и под трибунал угодить, крайним за все.
Пока англичане пиратам убежища не дали – торгуются, или ждут чего-то? Американцы тоже пока молчат, выжидают – впрочем, место действия и так в радиусе действия их палубников. Короче – пока неясно, до чего там договорятся, и следует быть готовыми брать пароход штурмом. В то же время желательно избежать прямого боестолкновения с англичанами.
– Ну, как вы «Рион» брали, – сказал Басистый. – Подплыли под водой, и на борт внезапно.
«Рион» – это транспорт-плавбаза, приписанный к «котам». Он же на учениях играл роль объекта захвата. В прошлом году это был условный штурм судна в чужом порту, то есть с соблюдением максимальной скрытности. Причем стартовали наши ихтиандры с подводной лодки, за полторы мили от Балаклавской бухты, где «Рион» стоял. А на борту транспорта был взвод «котов», но не строевых, а из учебки – которые знали, что их будут брать в эти или следующие сутки, были знакомы с нашей тактикой и бдили наготове. Однако же посредник в итоге отдал победу штурмующим – хотя и счел троих «убитыми» и пятерых «ранеными». А мы, «песцы», эту же задачу решали без потерь! Впрочем, североморцы и считались первыми среди флотских спецназов – еще с войны.
Впрочем, средиземноморский театр нам тоже был знаком, так как командировки для обмена опытом и знакомства с различными географическими условиями всячески поощрялись. Причем с черноморцами у нас взаимодействие было налажено даже больше, чем с балтийцами, хотя бы потому, что нырять в Эгейском море как-то приятнее, чем в балтийских шхерах, ну а тем более возле «родных» Лофотенских островов. Где мало того что вода ледяная, так еще и бывает природное явление, именуемое «мальмстрем» (имя не собственное, а нарицательное, поскольку того, что описал классик, я лично там не видел, зато водовороты гораздо меньшего калибра возникают нередко и в разных местах, и гробануться в них можно запросто, даже под водой). Хотя я сам уже вроде как не числюсь «песцом», но бываю у них регулярно. И надеюсь, на глубину ходить не разучился – опыт не пропьешь, а тренировка пока еще наличествует.
Короче – возможно, обойдется и без нас, но рассчитывать на то не приходится. Одна бригада подводного спецназа на весь черноморско-средиземноморский театр – главная база здесь, в Севастополе, тут и полигон, и тылы, и очень интересная научная контора, что для нас всякие полезные вещи разрабатывает. Есть точки в Хайфе (Израиль), Александруполис (север Греции), Специя (главная база союзного итальянского флота) и в Триполи. Последняя ближе всех, но там сейчас всего взвод (четыре боевые четверки, шестнадцать человек) и явно недостает оборудования для серьезной боевой работы. Так что выгоднее будет везти команду самолетами из Севастополя – даже быстрее получится, чем из Хайфы, поскольку транспорт у нас уже под рукой, на аэродроме Бельбек ждет – а в Израиль еще надо лететь.
Сводная группа «песцов» и «котов». Казалось бы, лучше брать из одной бригады – но мы и с черноморцами сработались хорошо, лично многих знаем. А уровень все-таки у нас – легенда советского спецназа, «те, что фюрера ловили». И это важно, поскольку операцию придется в темпе планировать – не получится, как при штурме японской «водокачки 731», составить боевой приказ на десяти листах с подробной росписью действий всех привлеченных сил, времени нет. Значит, придется импровизировать на месте.
Кто командует парадом? Штаб ЧФ. А собственно штурмом? Вы правильно поняли. Хотя я думал на капитана 1-го ранга Столбова, командира бригады «котов». Но: «Вы в равном звании, а опыта у вас больше», – сказал Басистый, и наш Адмирал кивнул. Добавил только:
– Юра, на твое усмотрение, но самому тебе в воду лезть не обязательно. Лучше организуй там все железно – как ваш Гаврилов, когда вы за Вислу ходили в сорок третьем. А впрочем, решать тебе.
Ладно, там разберемся. Тем более что обстановка меняется – какой расклад там будет через сутки, к следующей ночи, аллах знает. Может, англичане нам пиратов все ж выдадут – уже больно дурнопахнущим делом выходит с их стороны поддержка откровенных бандитов и террористов, особенно в свете того, что только что здесь приключилось. Или британцы не знали про американскую игру и так вот удачно совпало, или же решили, где один сабантуй, там и два проскочат. Так что сейчас задача чисто тыловая – составить список требуемого имущества, определить, что имеется в наличии, и конечно, исправность. А оказалось, лично для меня, еще один фронт!
Свежие новости из Бенгази. Ничего, имеющего для нас военную ценность, нет – кроме списка пассажиров (в ответ на наш запрос, не было ли там сколько-то весомых фигур, кто подходил бы под объект для мести ливийцев или предмет для торга). И выясняется, что папа моей любимой женушки, Пьетро Винченцо, числится в списке! Вспоминаю – после того, как мы его в сорок четвертом отбивали от сицилийской мафии дона Кало, в армию идти он категорически не захотел, «в Африке навоевался досыта», так обеспечили итальянские товарищи ему и жилплощадь в Риме, и работу на заводе, он же механик на гражданке был, наш человек, пролетарий. И слышал я, вроде бы на его заводе оборудование делали для ливийских нефтепромыслов – как там нефть открыли, то стала эта отрасль весьма перспективной, растущей и прибыльной. Ну и попал бывший сержант Винченцо, как наши в Чечне, кто там «народное хозяйство восстанавливал» во времена Бори-козла, а моджахеды их похищали и в рабство обращали. Положим, в этой реальности никаких «правозащитников» и близко нет, равно как и бандитских главарей в кремлевской власти, так что ни одна собака не помешает нам с этими аллахакбаровцами разобраться как положено. Но вы реакцию Лючии представили?
Нет, женских истерик не было. Просто Лючия встала и спокойно заявила, что она летит с нами. Лицо отрешенное – а глаза такие, что даже мне стало не по себе. Как в случае последнем, «погибаю, но не сдаюсь», выхода нет, и думаешь лишь, чтоб подольше продержаться и захватить с собой побольше врагов. Вот только в таком состоянии на наше дело идти нельзя – сорвешься, и сама погибнешь, и операцию завалишь! Это не кино, черт побери!
– Значит, ты думаешь, что я только в кино могу… – Тут последовала серия экспрессивных итальянских выражений. – И ты мне лгал, говоря, что я подготовлена не хуже любого из твоей группы?
Что за детский сад или дешевая голливудщина? Только семейного скандала нам не хватало, в присутствии почти всего командования ЧФ!
– Люся, ты ничего не забыла? – спросила Анна Петровна. – Ты у меня должна прежде разрешения спросить. Не надо тут самодеятельность разводить – прежде всего дело.
К товарищам адмиралам, официальным тоном:
– Если предполагается развертывание на итальянской территории, то, думаю, товарищ Смоленцева будет очень полезна в качестве офицера связи. В служебные обязанности которого участие в штурме никак не входит!
И снова обернулась к Лючии:
– Люся, извини, но в этом качестве ты можешь больше пользы для дела принести. Бойцов спецназначения у нас здесь целая бригада. А кандидаток в итальянские королевы – одна на весь Советский Союз.
Оставшееся время – в ритме чечетки. Хотя бы вчерне набросать план, прикинув, что нам известно, какими силами мы и вероятный противник будем располагать к часу Ч. Обговорить порядок связи. Уточнить график. Пока флотские ВВС согласовывали перелет нашей команды (включая истребительное прикрытие на последнем этапе – лучше здоровая паранойя, чем поражение).
Адмирал наш оставался на эти дни в Севастополе, в штабе флота. А вот Анна Петровна выезжала в Москву, где уже ждал Пономаренко. Раскрутить по полной, что случилось на «Нахимове», и участие в этом американцев – будет ли после у США желание влезать еще и в ливийское дело, поддерживая англичан? С Аней уезжали и наши дети, под надзором Марьи Степановны и «смолянок». И Валька, ответственным за охрану – раз ты у нас «невыездной». Ну, с богом, мужики!
Пятьдесят семь человек – три взвода по шестнадцать, сводное отделение обеспечения, и куча имущества, на самые разные варианты действий. Летели на трех Ту-104 – которых в Аэрофлоте пока нет, а только у военных, для экстренной курьерской службы. В этой реальности они больше на своего предка, бомбардировщик Ту-16, похожи (которые в строй лишь в прошлом году пошли) – и внутри не чистые «пассажиры», а в полугрузовом варианте, вместо кресел жесткие скамейки вдоль бортов, иллюминаторов мало, зато дверь такая, что джип не пролезет, а мотоцикл с коляской или миномет – запросто. Удобства спартанские – но хоть подремать можно пару часов, а то следующей ночью спать точно не придется!
В Тобруке сели утром 25 июня, еще затемно. На аэродроме был российско-итальянский бардак – только что прибыл и развертывался советский истребительный авиаполк, три десятка МиГ-17. Однако же до недавнего времени здесь нашей комендатуры не было, только итальянцы, а рутинные вопросы наличествовали – выгрузка, охрана нашего имущества, транспорт в порт и на какой-нибудь корабль до места. Хотя штабы на самом верху уже связались и все согласовали. Но нет все ж в итальянцах немецкой любви к порядку, зато бардак цветет и пахнет! Лючию мы переодели в форму нашего лейтенанта береговой службы – в советском ВМФ женщин в плавсоставе и в боевых подразделениях нет, все ж не война, а в тыловых учреждениях встречаются нередко, особенно в отдаленных местах вроде Порт-Артура – для жен, дочерей, сестер офицеров служба вполне подходящая. Однако же при виде моей женушки встречавший нас итальянец-подполковник расплылся в улыбке, а затем смущенно попросил автограф – будучи строжайше предупрежден о секретности, согласно кивал: «Конечно, синьоры!» Но когда мы прибыли в военный порт (в котором болталась масса необмундированного постороннего народа), то о приезде «самой Лючии» знали все! А ведь тут наверняка и английская агентура есть!
Сторожевик назывался «Турбине» – по-итальянски «Вихрь». Традиция, что у римлян, что у нас, давать имена плохой погоды сторожевым кораблям (как наша еще предвоенная серия СКР тип «Ураган»). Только этот покрупнее – за тысячу тонн, двадцать шесть узлов ход, две «сотки» и шесть двадцатимиллиметровок. И экипаж почти две сотни, так что нам разместиться было проблемой – тут даже не в комфорте дело, а чтоб на палубе не маячить. Но кое-как имущество погрузили, принайтовили, расположились кто где – хорошие все ж люди итальянцы, матросы нам кубрик уступили, чтоб русские товарищи могли перед делом выспаться. Ну а мне забота: связь устанавливать, о прибытии доложиться старшему по эскадре и последнюю информацию получить.
Захваченный пиратами пароход пока с места не двигался. Англичане внаглую тянули время, «разобраться – по нашим сведениям, там не бандиты, а ливийские политические беженцы, спасающиеся от коммунистического режима. И если они и вынуждены были прибегнуть к насилию, то потому, что другой возможности у них не оставалось». Английская эскадра в непосредственной близости включала два крейсера (тип «Лондон», старые уже, постройки конца двадцатых, однако же восьмидюймовые пушки против шестидюймовок нашего «Сенявина»), пять эсминцев (все новье, уже послевоенной постройки) и пара фрегатов (нет в Роял Нэви единого класса «сторожевой корабль», как у нас – а есть фрегаты, корветы, шлюпы). С нашей же стороны были «Сенявин» (крейсер 68-го проекта, знакомый нам тип «Свердлов»), три эсминца и целый десяток итальянцев – самым крупным из которых была «Эритрея», «корабль для колониальной службы», у французов этот класс называли «авизо». По имеющейся информации, в течение двух суток ожидался подход крупных сил с обеих сторон, включая линкоры. Хотя по мне, прямой военной целесообразности в этом не было – и так от Александрии американским палубникам с атомной бомбой сюда меньше часа лета, ну а у нас, насколько знаю, в Греции полк Ту-16 с противокорабельными ракетами к удару готов. А опасность налицо: когда тут много соберется смотрящих друг на друга через прицел, кто-то ведь может и по дури курок нажать. И будет тут Кейптаун!
– А мы там с кем-то воевали? – спрашивает Лючия. – Или мне не положено о том знать?
– Да нет, что ты! Это просто песня такая – про «спор в Кейптауне решает браунинг, и англичане начали стрелять».
А нам не война нужна, а чтоб по Сунь-Цзы: пришли, взяли, что нам надо, и ушли. И никто из выживших нас не видел.

Посольство Великобритании – в Лондон. 
24 июня 1953 г., вечер 
Был экстренно вызван к Молотову для получения ноты по поводу захвата итальянского судна. Русские уведомили, что вчера на Черном море украинские повстанцы пытались захватить пароход «Нахимов» с тысячей пассажиров на борту (о чем будет завтра во всех русских газетах). Причем по словам русских это было сделано не только по наущению, но и с прямым участием американцев – несколько военнослужащих Армии США, оказавшиеся среди пиратов, взяты в плен и дали показания. Русские очень разозлены: в уверенности, что оба этих случая – это звенья одной цепи, – и намерены действовать жестко и решительно. В дополнение к тексту ноты – слова Сталина, в передаче Молотова: «По мнению Британии, события в Средиземном море – это частная драка, или допускаются все желающие? СССР намерен выполнить все обязательства перед Народной Италией, согласно Московскому договору».
Мое личное мнение: сейчас очень неподходящее время для игры в пиратов. Или в наши планы входит объявить войну СССР?

Шифрограмма на борт крейсера «Лондон» 
Рекомендуем свернуть операцию. Кузены облажались, как полные кретины, до крайности обозлив дядю Джо. Вплоть до того, что завтра на Вестминстер может свалиться то же, что на Шанхай. Отложим до следующего раза.

Ответная шифрограмма 
Прошу еще двенадцать часов. Рыбка клюнула – Красотка с мужем здесь. Есть шанс, что ночью они придут. У нас все готово.

Передано в ответ 
Под твою персональную ответственность, Сэм! Обгадишься, как кузены, никто твою задницу спасать не станет.

Черное море, меридиан Керчи.
25 июня 1953 г.

Как будет по-турецки «паны дерутся, а у холопов бока трещат и зубы вылетают»?
Подводная лодка ВМС Турции «Саид-реис» шла на север, к русским берегам. С приказом – прийти в указанный квадрат, к указанному сроку, ожидать там сутки, а встретив судно, катер или шлюпку, с которой будет подан условленный сигнал, взять на борт тех людей. Командир лодки, как и подобает истинному «серому волку» (иным в турецкой армии и флоте было сложно дослужиться до значимых чинов), русских не любил. И даже ненавидел – за то, что они сделали с несчастной Турцией девять лет назад: сначала науськали своих болгарских шавок, а затем и сами забрали Стамбул с Проливами и Западную Армению. Но понимал, что воевать с СССР сейчас Турция не может никак. Поскольку по тому же договору сорок четвертого года ее нейтралитет был подтвержден и гарантирован всеми державами – никакого участия в военных блоках и иностранных войск на турецкой территории, ну а если таковые появятся, то, по букве договора, «СССР вправе предпринять для своей безопасности такие меры, какие посчитает нужным». То есть в пределах от массовой и открытой поддержки этого проклятого курдского бандита Барзани до атомных ударов по турецким городам! Воистину горе слабым – так установил Аллах! Но мы ведь и не воюем, а лишь тихо придем, возьмем на борт кого-то, и так же тихо исчезнем. И даже если не встретим никого, приказ все равно будет считаться выполненным. И вообще, все в руках Аллаха – кисмет!
Заместитель директора ЦРУ Марк Коул, прилетевший в Анкару, не знал ничего про Дверь и кем может быть адмирал Лазарев, проходивший под шифром «Гость». Но он получил указания из центра и имел особые отношения с «серыми волками», истинными патриотами Турции – в том числе и теми, кто занимал важные посты в морском министерстве. Так и вышло, что лодка «Саид-реис», подвернувшаяся лишь потому, что уже находилась в море на учениях, получила приказ. Ну, а если ничего не получится, так турок не жалко.
Все казалось простым и безопасным. Сейчас ведь не война? И никто не обнаружил лодку – лишь один раз на горизонте был замечен самолет, но вряд ли с него могли что-то рассмотреть, вовремя успели погрузиться!
Турция – страна очень небогатая. Даже в том, что касается армии и флота. Тем более что русские еще тогда поставили ультиматум: «Или вы покупаете оружие у нас, или ни у кого». Так что в турецкой армии до сих пор на вооружении немецкие танки той войны, «Панцер четыре», «Чехи-38», «штуги», даже с полсотни «тигров» есть! Поскольку ГДР считается русским сателлитом – а Германия и прежде была одним из важных поставщиков для турецких военных. И в ВВС, когда весь мир перешел на реактивные, до сих пор в строю поршневые Та-152 и До-217, от тех же немцев. А с флотом было куда хуже. Удалось приобрести шесть лодок «тип VII», за полцены, при распродаже бывшего кригсмарине, уже сильно изношенных – продать новые «тип ХХI» советские отказались наотрез. Еще десяток тральщиков (они же сторожевики) тип М. И все! Причем еще хуже было, даже не с кораблями, а с техническими средствами на них. Как, например, с радиолокацией – впрочем, этим и рейх не слишком блистал! В итоге на «Саид-реисе» не было ни локатора, ни «Метокса» – средства обнаружения чужих РЛС. И турецкие моряки не знали, что их уже заметили, еще в самый первый раз, когда с патрульного самолета сначала засекли локатором цель, а затем при сближении успели ее классифицировать как подлодку.
Снова самолет вдали – погружение. Выждав время, подвсплыть, но для окончательной уверенности взглянуть в зенитный перископ. И, спаси нас Аллах, ныряем! Сразу несколько самолетов ходили над морем. Русские не пролетали мимо по своим делам, они искали нас!
«Саид-реис» когда-то могла считаться первоклассной лодкой, ведь ее строили немцы по своему проекту, разработанному на базе знаменитого «тип IX». Построенная в германском Киле, она подняла флаг в апреле 1939-го и успела прийти в Турцию до начала Великой войны, и по ее образу и подобию должны быть готовы еще две, уже на турецких верфях – но «Аттилай», вступившая в строй в сороковом, через два года в Средиземном море подорвалась на мине, неизвестно чьей, а «Юлдирей» так и не смогли завершить, разобрали на стапеле уже после войны. И это была скорее крейсерская лодка для Атлантики – с водоизмещением под тысячу тонн, надводной скоростью в двадцать узлов, отличной 105-мм пушкой, но глубиной погружения всего в сто метров, не слишком хорошими маневренными качествами и высокой шумностью механизмов, ход и дальность под водой также были недопустимо малы для закрытого морского театра, где авиация противника постоянно висит над головой. Так что выйти из района, накрытого «колпаком» воздушного поиска, было уже нельзя. Оставалось лишь надеяться продержаться до ночи, а там всплывать и уходить.
Еще дважды всплывали под перископ – и уходили на глубину так же поспешно. Русские всю свою авиацию пригнали нас искать? А когда день уже перевалил за полдень, послышался шум винтов. Малые противолодочные корабли, «пятисоттонники», тридцать пять узлов полного хода, вооружение достаточное, чтоб даже в одиночку потопить лодку, и был их целый дивизион, развернулись гребенкой, стали прочесывать море. Вот уже нас обнаружили, вцепились, корпус лодки звенит от их гидролокаторов, нам не уйти! Но бомбы пока не сбрасывают – не война ведь? Что ж, если мы всплывем, это ведь нейтральные воды, что они могут нам сделать? А дипломаты после отпишутся!
И тут доклад акустика – торпеда в воде, уже две торпеды. Пеленг не меняется – идут на нас! Вроде было такое у русских в войну, когда их лодки умели стрелять по лодкам же, под водой. Теперь советские и на сторожевики такое поставили? Немедленно всплываем!
Первая торпеда попала в «Саид-реис» на глубине в тридцать метров. Через полминуты в подлодку, почти разорванную пополам взрывом, врезалась вторая, но это было уже излишним. На поверхность выбросило соляр и обломки деревянного настила палубы – и спасшихся быть не могло. Слова Кука про «американскую подлодку» были восприняты в штабе ЧФ предельно серьезно. Факт обнаружения чужой субмарины в том месте, через которое в то же время должен был бы проходить «Нахимов», правоту его слов подтверждал – за время, прошедшее с момента обнаружения самолетом, в Севастополе успели достоверно установить, что ни одной нашей лодки в том районе быть не могло, как и наших черноморских союзников, румын и болгар, и турки не уведомляли, как должны бы! И ушел доклад из штаба ЧФ в Москву, и главком Кузнецов не самолично решал вопрос, а Самому доложил. И сказал товарищ Сталин:
– Раз не с добром к нам шли – уничтожить! Если другого обращения они не понимают.
А заодно воспользоваться случаем испытать новое вооружение в боевой обстановке. Если эти торпеды, управляемые по проводам и наводимые на цель по локатору, наши «белые акулы» еще в Японскую войну сорок пятого года применяли, ну а легендарная «моржиха» половину немецкого флота успела ими перетопить – но для противолодочников-надводников это оружие было пока в новинку. Ну вот и опробуем, хотя закидать бомбами из РБУ было куда проще и дешевле – но опыт получить тоже многого стоит. Когда у врага появятся атомарины, у нас уже будет, чем их топить!
В Анкаре дипломатично промолчали. Уже много позже было объявлено, что «Саид-реис» пропала без вести во время учений. Поскольку выгоды лишний раз злить могучего северного соседа не усматривалось никакой – и сами виноваты, раз послушались американцев! Так что отношения между резидентом ЦРУ в Анкаре и «серыми волками» в ВМС Турции стали чуть менее дружескими.
Ну, а сорок четыре души в рай – это кисмет (судьба). Аллах ведь всегда знает, кого и когда забирать!

Юрий Смоленцев.
Совещание на борту крейсера «Сенявин»,
25 июня 1953 г.

– Не спровоцировать войну? Товарищи офицеры, вы 22 июня помните, «не поддаваться на провокации», и к чему это привело?
Проясняю для тех, кто не понял. Политическое решение освободить итальянцев – принято и обсуждению не подлежит. Если у нас получится сделать это без лишнего шума – хорошо. Но если этого не выйдет, то будьте готовы топить всех английских козлов в радиусе поражения – а дипломаты после разберутся. Как в Шанхае.
Грозная бумага с подписью «И.Ст.» плюс «корочки» «опричника» – это большие права. В данной обстановке – почти что как «кейзер-флаг», который Григорий Орлов поднял над Средиземноморской эскадрой, после чего люди, едва не утонувшие в пути, ослабленные болезнями, не имевшие ни должной выучки, ни славных победных традиций, ни славных адмиралов, на плохо построенных кораблях, и бывшие в положении много хуже того, в котором позже оказалась эскадра Рожественского – сначала побили османский флот (тогда один из сильнейших в Европе) в битве при острове Хиос, а затем полностью уничтожили его в Чесме – поинтересуйтесь подробностями этого эпизода русской военной истории, и увидите, что Сталин не придумал ничего нового в плане, как мотивировать народ на подвиги и победу. Именем Сталина я мог сейчас требовать от моряков абсолютно всего, «я за все отвечу» – но и я реально ответил бы по всей строгости, если бы СССР оказался в убытке. «Ох, мама, зачем ты меня генералом родила», – а ведь я даже не генерал пока что! Придется мне и на абордаж самому идти – если что, так мертвым позора нет. И легче, чем в штабе на нервах сидеть.
«Лючия» стоит на якоре примерно в двух милях от берега. Который идет тут, к востоку от Тобрука, почти что с севера на юг, и граница тервод между Ливией и Египтом проходит практически по широте, с запад на восток, от суши до двенадцатимильного рубежа. И от этой границы до парохода мили полторы. Утром между нашей эскадрой и «Лючией» британский фрегат ошивался, орудия в нашу сторону развернув, а два часа назад ушел. Англичане развернулись к востоку – ближайший от нас (три мили), тяжелый крейсер типа «Лондон», за ним дивизион эсминцев в линию, и замыкает еще один крейсер. Египет сейчас формально не английская колония, а суверенная монархия под рукой короля Фарука, в нашей истории его свергли в 1952-м, а тут он еще сидит. Поскольку многие из «Свободных офицеров» – организации, которая у нас его свергла, здесь оказались в рядах Арабского легиона СС и в сорок четвертом в Ираке попали под раздачу. В этой истории сначала Роммель до Багдада докатился, затем наши танки под командой Толбухина до Иерусалима дошли, а вот южнее была британская зона, так что сегодня Ирак и Сирия – это наша зона влияния, а Кувейт, саудовцы, Иордания и Египет – английская. Садат сгинул, о том доподлинно известно, Насер остался жив – но после открытой службы у немцев карьера в египетской армии для него была исключена напрочь, так что болтается где-то, сугубо частным лицом. Вся эта политинформация существенна – так как если Насер считался прогрессивным и даже просоветским, то королевский Египет – это «банановое королевство» (по аналогии с такими же республиками), где англичане фактические хозяева, а их армия и флот чувствуют себя как дома.
Из плюсов: авиация у англичан здесь – это поршневое старье (с утра уже дважды замечены). У нас же связь установлена (недаром наш отец-Адмирал в Севастополе в штабе ЧФ сейчас сидит), так что при необходимости нас поддержат флотские авиаполки не только с ливийских аэродромов, но и с баз на Крите, ну а Ту-16 с ракетами могут и с советской территории дотянуться. Из минусов: если начнется большая драка, то американская эскадра в Александрии уж точно свидетелями не останется. А если у них и в самом деле на борту Бомбы, то дело может кончиться Третьей мировой – что в планы товарища Сталина пока что не входит. Надеюсь, что в английские и американские тоже!
Проплыть две мили – для нас не проблема. Даже со снаряжением и в оба конца. Численность моджахедов на «Лючии» под вопросом, но прикинув, сошлись на том, что больше сотни их быть не может. И в нашу пользу, что арабы и дисциплина – это вещи несовместимые. И не путать с нашим российским бардаком – мы можем проявить ненужную инициативу, или что-то необходимое опустить, в надежде, что «и так сойдет», потому что в обоих случаях знаем и умеем , что надо делать, однако лень! Которая присутствует и у арабов – сочетаясь с полнейшим незнанием, неумением и даже отсутствием постановки вопроса. Так что правильно поставленной корабельной службы на борту «Лючии» у пиратов быть не может по определению. И уж точно им не приходилось отрабатывать групповой абордажный бой на судне (со стрельбой красящими шариками) – нашу штатную тренировку. И планировка того парохода нам известна – удачно нашли в Тобруке морячка, который на «Лючии» ходил, он нам устройство внутренних помещений расписал, уже заучили. Нас будет сорок восемь, при внезапном ночном нападении – вполне достаточно, чтобы справиться с сотней слабообученного «мяса».
И все-таки – что-то напрягало. Сама диспозиция: вот мы, вот «Лючия», и между нами никого. Зато слева британцы и справа их берег. Будто нас приглашают – заходите. Как мы сами еще в сорок пятом на Дальнем Востоке японских разведчиков ловили, еще до начала войны – изобразили, что на нашей территории у самой границы пентюх-караульный закемарил, самураи языком соблазнились, а наша группа захвата рядом и наготове. И мы в своем праве – по нашу сторону границы поймали.
Самое худшее, если их коммандос уже там, в трюме затаились, нас ждут. Но нет, маловероятно – это значит выставить себя явными сообщниками пиратов? А вот появиться на сцене, когда мы начнем их всех вязать – это выглядит даже благородно, пришел добрый полисмен, и всех хулиганов в кутузку. Две-три мили для торпедного катера с десантом – это несколько минут хода (а такие катера, тип «Фэрмайл», в британском флоте есть, и в войну они разведгрупы коммандос на немецкий берег высаживали). Мы, конечно, нырнуть можем – ну а если у нас «трехсотые» будут, с ними как? Да и хотелось бы нам кое-кого из тех пиратов живьем прихватить, поспрашивать вдумчиво и не спеша.
Мышеловка получается, на нас расставленная. А нам надо оттуда и сыр вытащить, и не только не попасться – но чтоб и не видели нас там, кому живым остаться повезет.

Записано через много лет.
Лондон, 2003 г.

Неужели та история сегодня кому-то еще интересна? Пиратство на Средиземном море, год 1953-й, и какую роль в том сыграл Королевский флот? Что ж, молодой человек, если вас рекомендует мой друг Додсон… И я тоже успел прочесть ваши книжки, у вас хорошо вышло про бой у острова Сокотра в сорок третьем. Я расскажу то, чему был свидетелем – но предупреждаю, что даже я не знаю всего.
Летом пятьдесят третьего я командовал Средиземноморской эскадрой. Мне тогда было тогда сорок два, и я был, наверное, самым молодым из контр-адмиралов Королевского флота. Мы были последними солдатами Великой империи – пусть все уже рушилось, откололась Индия, и в африканских колониях творилось невесть что – но нам казалось, что еще можно что-то спасти. А сил уже не хватало – во вверенную мне эскадру входили крейсера «Лондон», «Сассекс», еще числился «Кумберленд», но он стоял в Гибралтаре. А ведь я еще служил с теми, кто помнил «двухдержавный стандарт», когда Роял Нэви должен быть равен суммарному флоту двух следующих по силе держав! Да и перед последней Великой войной в состав Средиземноморской эскадры входило соединение линкоров и минимум один авианосец, а командовал ею не меньше чем вице-адмирал! Но экономические трудности подорвали нашу морскую мощь – хотя Королевский флот номинально был весьма велик, мы могли позволить себе держать на активной службе малую его часть. А остальное было выведено в резерв и стояло на приколе с минимальными экипажами – и что было обидно, это были далеко не всегда самые старые и изношенные корабли!
Молодой человек, не повторяйте эту чушь – что крейсера постройки начала тридцатых были оставлены в строю потому, что их пушки, в отличие от артиллерии более поздних типов «Белфаст» и «Фиджи», могли стрелять атомными снарядами! Верно, что атомная артиллерия нашего калибра существовала, а под шестидюймовый ее так и не смогли сделать – но это было двумя десятилетиями позже! Читал утверждения иных писак, что даже тогда, уже после начала атомной эры, артиллерийские крейсера имели не большую боевую ценность, чем римские галеры – но флот ведь существует не только для войны, его парадная функция – показывать флаг, внушая уважение к стране, да и просто пугать туземцев – в мирное время столь же полезна. И крейсер с именем «Лондон», построенный аж в 1929 году, символизировал собой незыблемость империи. Чем эта гипотеза, отчего мои старички были оставлены в строю, хуже «атомных снарядов»? И мне бы хотелось, чтобы она была истинной.
Итак, мы несли рутинную службу в Средиземноморье. Вы имеете представление о политической обстановке на тот момент? Мы были тогда как Византия в последние ее годы, зажатая между турками и католическим миром. Где в роли католиков были наши заклятые заокеанские союзники, ну а в роли турок ясно кто. А у нас оставались лишь наша память, традиции и вера – в сплаве с отчаянной решимостью хоть что-то изменить. Это важно, если вы хотите понять психологию, не просто перечислить факты, имеющие место быть, но и понять, отчего мы поступали так.
Молодежь сейчас совсем другая… В мое время в элитных учебных заведениях были исключительно дети аристократических британских семей – встретить там сынков нуворишей из каких-то диких стран было немыслимо! И мы оставались «своими» друг для друга и много лет спустя. Причем – и это не могут понять иностранцы – наши дружеские сговоры вполне могли дополнять и подменять собой даже официальные правительственные структуры. Если все мы были патриотами Британии и занимали не последние должности, то вполне могли, собравшись, обменяться информацией, принять решение, составить план и обеспечить его исполнение. Ради империи, которая была, есть и, как нам казалось, будет, когда мы все уйдем.
Я буду называть его «Сэм», хотя это не было его подлинным именем. И не шпионским псевдонимом, хотя в тот момент он и занимал не последнюю должность в одной из Контор. А дружеской кличкой среди своих, которую он получил, только не смейтесь, в честь одного из героев Толкиена – как, разве вы не знали, что самое первое издание, оставшееся почти не замеченным, вышло в сорок шестом? А пик популярности и граффити «Фродо жив» на стенах метро – это уже второе издание, удачно попавшее в струю моды в конце шестидесятых, как раз тогда и полезло – постапокалиптика, конец цивилизации, обращение к средневековью… Но я отвлекаюсь. Вообще, это необычно, когда такими кличками награждают не студентов, а уже весьма преуспевающих джентльменов, но там была одна история в коридорах власти, к моему рассказу не относящаяся, так и появились в нашей компании «Фродо» и «Сэм». Первый из них в пятьдесят третьем взлетел высоко, даже очень высоко, ну а второй трудился на славном поприще рыцарей плаща и кинжала. Ну, а я был не то что близким другом этой парочки – но своим. Одним из тех, с кем они когда-то учились.
Так вот, Сэм появился в Александрии, где мы стояли, за месяц до событий. Предъявил мне свои «верительные грамоты» – какие, простите, не скажу. В наших компаниях принято обращаться за помощью друг к другу без особых церемоний – разумеется, ты мог отказаться, но тогда в следующий раз и тебе не помогут, ну а если ты будешь отказывать часто, то рискуешь быть вычеркнутым из списка своих, а это для человека нашего круга карьерная, политическая и деловая смерть. Ну, а когда просит не просто твой друг как частное лицо, но действующий по поручению круга джентльменов, во исполнение их высшего плана (чему подтверждение – это некий предъявляемый знак, ну пусть будет кольцо, если вам так хочется вставить это в книгу), то права на отказ у тебя нет в принципе. Так что я действовал по его указанию, что после оформлялось соответствующими приказами из Адмиралтейства – там тоже сидели люди из нашего круга, до которых было доведено, что им положено делать.
Сначала мы пришли в Мерса-Марух, это порт на египетском побережье, на полпути к ливийской границе. Сэм сказал, что мы должны всего лишь встретить пароход с беженцами и обеспечить, чтобы этому не помешали итальянцы. Я согласился – макаронники не вызывали у меня никакого сочувствия, и тем более я абсолютно не уважал их как моряков. Чему подтверждение – как бездарно они сражались на море в обе Великие войны. Ну а теперь обнаглели, пойдя в услужение к русским – да их на место поставить сам Господь наш велел!
24 июня днем Сэм встревожился, получив радиограмму. Там было лишь одно слово – «меч». Кодовый сигнал, ну вы понимаете. Но мне было сказано немедленно сниматься с якоря и всей эскадрой идти на запад, там крейсировать вблизи наших территориальных вод в готовности прикрыть «наше» судно, возможно его преследуют, надо отсечь погоню, действуя предельно решительно. «Вплоть до потопления пары итальянских корыт – ничего не бойтесь, Лондон вас прикроет». Что ж, профессия военного моряка как раз и состоит в том, чтобы обеспечивать государственные интересы своей страны!
У меня были два крейсера (я уже их назвал) и дивизион эсминцев, все новые, поднявшие флаг уже после окончания Великой войны: «Гравелин», «Сент-Джеймс», «Виго», «Лагос», «Кадис» – отличные кораблики, не уступающие американским «самнерам». Показательно, что если в классе «капитальных кораблей» Британия позволяла себе держать в строю заслуженное старье, то от эсминца и ниже в активной службе оставались лишь новейшие, а все построенное до 1941 года списывалось на слом или продавалось малоразвитым странам, иногда за совершенно смешную цену. И когда я увидел этот злосчастный пароход, преследуемый всего лишь одним эсминцем – то даже рад был случаю законно пустить на дно макаронников, это будет первый враг, потопленный эскадрой под моим командованием. Первый враг, убитый лично – штатским этого чувства не понять! Однако после выяснилось, что преследователь не итальянец, а русский!
Не то чтобы я относился к русским с какой-то симпатией, господь упаси! Однако русские совсем недавно заставили всех себя уважать! Если за потоплением итальянца последовала бы дипломатия, а затем, возможно, война (все ж союзники, по Московскому договору), то за русского высока вероятность сначала ответного удара с их стороны, а уже после попытки дипломатически урегулировать! И скорее всего, мы потеряем Египет, и надолго будет заблокирован Суэцкий канал, сохраняющий для нас жизненную важность! Что принуждало меня к гораздо большей осторожности – к моему облегчению, пароход успел зайти в наши территориальные воды до того, как русский его настиг!
У русского был поднят сигнал «преследую пирата». Но я имел все основания считать это шпионскими играми – классическая картина, на том корабле наш агент, уходящий от преследования. И я знал точно, что нерешительности мне не простят. Отчего я должен верить, что на том судне пираты? Потому и приказал – стрелять первым. Пока лишь предупредительным – залп восьмидюймовых лег перед носом русского, уже вознамерившегося нарушить нашу границу. Надеюсь, что русский командир благоразумен и сосчитает соотношение сил. Потому что иначе придется его топить, хотя мне этого не хочется – но я это сделаю, черт побери!
Русский оказался благоразумен. Отвернул, стал передавать сигналы. Спрашивает – по какому праву ему препятствуют? Я приказал ответить – на территории своего союзника и с его согласия Королевский флот сам разберется, особенно имея сомнения в статусе преследуемого судна. Я действительно не знал тогда ни о пиратах, ни о бойне, что они устроили на борту «Лючии». Хотя меня и удивило, что вместо того, чтобы немедленно снять с борта того судна нашего агента (а иначе зачем весь этот спектакль?), Сэм велел остановиться и ждать – чего?
К девятнадцати часам прибыли коммандос – сотня бравых десантников из SBS. Пришли на четырех быстроходных катерах из Мерса-Марух. Тут Сэм наконец соизволил мне раскрыть план операции: ловля «на живца» русских головорезов из осназа, «это приказ свыше, обсуждению не подлежит». Командос разместили на борту «Лондона», катера ждали у борта крейсера, скрытого от глаз русских. К которым тоже подошло подкрепление – не меньше десятка вымпелов, самым крупным из которых был крейсер, примерно равный «Лондону».
Я моряк, а не политик! Мое дело – исполнять приказы. Так вышло, что я присутствовал на сеансах связи Сэма с Фродо. И насколько я понял, Сталин предъявил правительству его величества ультиматум – отклонить который было очень опасно. Потому Фродо передал указание свернуть операцию – но английский язык бывает очень многогранен. Если даже я понял, что «мнение есть», но это не обязательная воля Круга, а информация к размышлению – и Сэму предоставлялось право выбирать.
Что было бы лично для него, выбери он свертывание операции? Нет, не сдавать тех несчастных повстанцев на расправу – а арестовать их самим, высадив на «Лючию» присланных коммандос, и доставить в ближайший английский порт для беспристрастного расследования. Наверное, это не считалось бы провалом – и в худшем случае Сэм утратил бы репутацию удачливого, но это ведь такой пустяк! Однако Сэм попросил еще двенадцать часов. Поскольку был уверен, что рыбка клюнула, и вот-вот надо будет подсекать.
Да, я знаю, кто такой Смоленцев. И вполне могу понять азарт Сэма, как истинного профи, «сделать» такого врага. Но могу с уверенностью сказать – было что-то еще. Чем-то важен был для Сэма (а значит, и для Британии) захват Смоленцева – причем важен настолько, что ради того можно было даже пренебречь угрозой атомной войны! Потому что когда где-то около десяти вечера был второй разговор Сэма с Фродо, что обстановка резко обостряется, русские настаивают и сама королева обеспокоена и проведет эту ночь в бомбоубежище – Сэм резким тоном напомнил про обещание. «Я просил у вас двенадцать часов – вы их мне дали, теперь я отвечаю за все». Понимая, что действительно придется ответить – «Молодой человек, вы понимаете, что значит проиграть, подставив таких джентльменов? Это как славные елизаветинские времена – когда сэр Френзис Дрейк возвращался в Англию с богатой добычей, покрывающей все расходы пайщиков, то никто не слушал испанских протестов по поводу ограбленных золотых галеонов. Но если пират возвращался ни с чем и пайщики несли убытки – то неудачника (иногда и со всей командой) вешали за морской разбой. Так и Сэм – о нет, его бы не повесили, все же времена другие. Но он потерял бы абсолютно все, что имел: репутацию, карьеру, деньги, любые перспективы, – ему оставалось бы только на завод идти, чтоб с голоду не умереть. Однако он сделал выбор – играть до конца, ва-банк. Даже если на кону стоит судьба Британии. Потому что был ее истинным патриотом!»
Легко быть пророком спустя много лет. Мы явно недооценили русских. Боевые пловцы, подводные диверсанты были хорошо известны в минувшую Великую войну – достаточно вспомнить неприятности, которые они доставили Королевскому флоту в Александрии и Гибралтаре! Были они и у нас, тем более что большая часть пресловутых «людей-лягушек» Боргезе перешла на нашу службу, не приняв коммунизм. А парни из SBS успели и на Тихом океане против япошек свое умение применить. Но непреложной истиной считалось: им по зубам лишь разведывательно-диверсионные операции, но не захват корабля с сотней вооруженных людей на борту! По одной простой причине: как вы организуете взаимодействие даже десятка боевых пловцов в одной команде – при том, что под водой крайне ограниченная видимость, особенно ночью, и не может использоваться радиосвязь? Вот отчего все успешные операции в минувшую войну – когда задействовались крайне ограниченные силы, четверо, шестеро, восемь человек, и то объединенные в пары, действующие полностью автономно. Да, имелись сведения, что русские проводили такие «подводные десанты» на реках, где высаживались разведгруппы числом до усиленного взвода – и учения SBS показали, что и такое возможно, но лишь при наличии у вражеского берега точки сбора, вне видимости постов противника в течение длительного времени (до получаса). И как вы представляете такое у борта чужого корабля, на котором несется положенная по уставу вахта? Понятно, что ливийские повстанцы – это не моряки Королевского флота – но все ж чему-то обучены, раз сумели захватить судно, и вряд ли пропустили бы подозрительную возню у с себя под носом?
Потому мы были уверены, что русские (или итальянцы) придут, маловероятно, что на большом корабле, встать борт к борту, и на абордаж, как «Альтмарк» в сороковом, уж этого бы мы не допустили – но на чем-то малом, быстроходном. Хотя рассматривался даже вариант, что будут обычные гребные шлюпки с десантом. Правда, Сэм довольно резко ответил предположившему это, что «сейчас не времена Нельсона – меньше надо про приключения капитана Хорнблауэра читать». Так как дистанцию в две мили шлюпки преодолевали бы в течение получаса, ну и какие шансы были бы на благополучный отход? Тут больше подошло бы что-то вроде байдарок, на которых бравые ребята из SBS совершали даже морские переходы, подобно диким эскимосам. Но опять же, как погрузить на байдарки даже взвод? Так что мы ждали, что дичь придет в наши сети на моторных лодках или катерах. И Сэм уверял меня, что его человек на борту успеет подать сигнал, и что он соответствующим образом проинструктировал повстанцев. После мне говорили, что наши армейцы уже хорошо знали, что арабы – это абсолютная противоположность немцам, дисциплины и порядка у них не может быть в принципе – но мы-то, флот, не так часто имели дело с дикарями из пустыни!
Не было никакого сигнала, ни по рации, ни условленной красной ракетой. Я могу сказать с уверенностью – в ту ночь к «Лючии» никто не подходил! Так как наши радары засекли бы даже корабельную шлюпку – вообще все, что крупнее спасательного плота! И уж конечно пароход был под постоянным наблюдением. И как я понял, там был человек Сэма с рацией, готовый подать сигнал. Стояла темная ночь, облачно, луны не видно. Ветер был норд, балла три-четыре, то есть слабый, волна балла два. Но мы были уверены, что вспышки выстрелов и взрывы гранат (если на «Лючии» будет бой) заметим.
В 3:38 ночи радиометрист доложил, что «Лючия» снялась с якоря и движется курсом норд, то есть к русским. Что позволяло нам решить – пароход захвачен! Наши абордажники бросились по катерам и буквально через полминуты отвалили от нашего борта. Тут на локаторе доложили, что рабочая частота забита помехами, радары ослепли, оказалось, что и связи нет! А наши катера – сначала два из них намотали на винты неизвестно откуда взявшийся трос, а затем все попали в туман, при ближайшем рассмотрении оказавшийся дымовой завесой. Наконец «Лючия», уходившая на север, была обнаружена – однако абордажная партия высадились на борт, обнаружила лишь трупы ливийцев, и вооруженных пассажиров-итальянцев, которые якобы подняли бунт, перебили пиратов и захватили судно назад. И они понятия не имеют, откуда взялись дым и радиопомехи, а также куда делись главарь пиратов и наш человек на борту, их не нашли, ни живыми, ни мертвыми! Столь явное вранье обозлило Сэма (который лично принимал участие), и он приказал арестовать всех до выяснения, как возможных сообщников бандитов.
После чего, вернувшись на «Лондон», в своей каюте выпил полбутылки виски и застрелился.
А мне, в ответ на мое донесение, был приказ немедленно возвращаться в Александрию. Вместе с «Лючией» и всеми, кого на ней нашли. Допрошенные уже как положено, итальянцы показали, что их выпустили из трюма какие-то вооруженные люди в черном, тотчас же после этого исчезнувшие, никто не видел, как – а все ливийцы уже были мертвы. Указывали как на главаря на синьора Винченцо – ну а он упорствовал и стоял на своем, «не знаю, не видел».
Что до дыма, то русские и тут проявили изощренность, пустив по ветру и волне плотики с дымовыми шашками. Причем часть из них была заведена на место заранее, так как стояла на якорях – а на дымошашках были радиоуправляемые запалы.
Ну а после – о подробностях не сообщалось репортерам. Был большой политический скандал, который, однако, не имеет никакого отношения к чести Королевского флота. И как вы можете судить из моего рассказа, флот во всей этой истории не в чем упрекнуть! Ну а то, что несчастные ливийцы в борьбе за свою свободу были вынуждены прибегать даже к таким жестоким методам – не делает чести итальянским коммунистам!
Неужели сегодня еще есть люди, читающие про историю? Кто покупает книжки не о приключениях спецагента с двумя нулями или сексапильных красоток в фэнтезийных мирах – а о том, что подлинно случилось полвека назад? Отрадно это слышать… ну, а книга моей жизни уже подходит к концу, в девяносто семь лет уже думаешь о скорой встрече с Всевысшим.
И когда я перед ним предстану – то спрошу, чтобы удовлетворить свое любопытство, что такого было в персоне Смоленцева, если тот, кого я знал как Фродо, считал риск получить атомную войну равноценной платой беседы с этим человеком?
Так как мне будет больно даже подозревать, что Фродо, один из тех, кто прокладывал курс кораблю с именем «Британия», мог ошибиться!

Пьетро Винченцо

Маленькому человеку подвиги не нужны. Особенно если уже он навоевался досыта.
А настоящая работа – с металлом. Трубы, насосы – с тех пор, как Италия оказалась в Европе второй Румынией, за нефтяные заказы очень хорошо платили. И много ли надо одинокому мужику в возрасте под пятьдесят – квартира есть, в хорошем римском районе, работа есть, и оплачиваемая хорошо, и для души. И не выгонят – по новым законам, уволить могут, только если сам провинишься, а никак не по дурной хозяйской воле, за этим профсоюз строго следит. И Рим – это самый лучший город, родня в деревню звала, со всеми вместе, ну, может, и он туда лет через десять, как на пенсию пойдет. Машину даже купил, маленький «фиат». Жениться даже подумывал, есть кандидатура – синьора Джузеппа, владелица кафе на углу улицы Массари.
Но подвернулась эта поездка – сам синьор директор просил: «Пьетро, выручай! Хороший механик нужен на пуск – наладку, оплата повышенная». Решил съездить, хотя после африканских приключений Африку уже на дух не переносил! Две недели на буровой, все сделали, довольны остались. И вот…
Что можно сделать голыми руками против автоматов? «Стэн» хоть и примитивная игрушка, но дырок в человеке наделать может. Хотя эти бандиты, похоже, к автоматическому оружию были непривычны – когда убивали Витторе, судового жандарма, то ливиец весь рожок выпустил с десяти шагов, ствол в небо задрало. А как погиб Доменико, второй из карабинеров, кто был приставлен к этому судну для поддержания порядка, этого Пьетро не видел. Слышал лишь после, что он успел даже кого-то из пиратов подстрелить – после чего его убивали жестоко, толпой. Много ли навоюешь с двумя пистолетами против такой банды?
Главарь орал на одного из подручных – Пьетро по-арабски понимал через три слова на четвертое, разобрал лишь, что старший пират недоволен: зачем капитана убили, кто теперь судно поведет? И кого в машину поставить? Механик, синьор Джузеппе, остался жив, ну а вместо его помощника приказали быть ему, Пьетро. Англичанин на него указал, а ведь казался поначалу славным парнем – сразу после отплытия рядом сел, с улыбкой, спрашивал: «Не вы ли синьор Винченцо, отец национальной героини Италии?» Ну, поговорили о самом разном, о жизни, британца все интересовало, что дочка из России пишет. Да, пишет, каждую неделю, а как она живет, так в модный дом возле фонтана Треви подойти можно, взглянуть – там фотографии в витрине обновляются, и очень часто она там, Лючия, в новом красивом платье, на улице Москвы, ведь муж у нее большой человек и жену свою достойно содержит, и сама она в кино снимается, и свой модный дом у нее в России.
Тогда – душевно говорили. А после оказалось, что этот англичанин с главарем пиратов вроде даже знаком! И когда стали решать, кого вместо помощника механика поставить, то на Пьетро и указал. Вы, синьор Винченцо, вроде как экспонат истории, жалко будет вас лишиться. Вот и пойми, то ли и впрямь пожалел, то ли какую особую пакость готовит – англичане, они такие!
Выживших пассажиров загоняли в трюм. Только мужчин – на женщин набрасывались тут же, валили на палубу, срывая одежду. Пьетро видел, как у дико кричащей матери выхватили ребенка из рук и бросили за борт. Араб, которому главарь приказал отконвоировать Пьетро в машинное, смотрел на это с вожделением – ему не нравилось, что его подельники заняты сейчас более приятным делом, чем он. На трапе он злобно пнул Винченцо под зад, так что тот упал и ушибся.
– Теперь вы будете у нас рабами, – сказал пират на ломаном итальянском. – Вы работать, мы приказывать.
Работа в машине была – в основном бегать с масленкой. Да и ту делать не хотелось. Первый день не давали ни пить ни есть, лишь наутро второго дали хлеб и чайник с водой. Судно стояло на якоре, машина была остановлена. Но котел был под парами – для динамомашины корабельного освещения. Пьетро и Джузеппе не караулили, а просто заперли снаружи дверь. Джузеппе сказал, что можно вылезти через вентилятор на палубу, вот только что делать дальше? Незаметно спустить шлюпку, когда на судне толпа пиратов, нечего и думать, а добираться до берега вплавь – можно было бы решиться, если бы я плавать умел!
– Может, нас и спасать не станут, – сказал Джузеппе. – Когда пароход станет им не нужен, просто затопят, и мы тут как крысы. Твари – вот если живыми отсюда выйдем, сначала свечку в церкви поставлю святой Марии, а затем в армию запишусь, хоть на подхвате. Чтоб эту ливийскую независимость черти сожрали!
Спать тоже было здесь негде, разве что на тряпье, разбросанном по полу. Они лежали так, пытаясь заснуть, когда дверь открылась, осторожно и почти беззвучно. И в машинное отделение даже не вошли, а проскользнули двое в облегающем черном, даже лица закрыты, в руках короткие автоматы со странными утолщениями на стволах. Один остался у двери, второй как-то ловко, резко и быстро оказался возле Пьетро и Джузеппе. И спросил на правильном итальянском, обращаясь к Винченцо:
– Синьор Пьетро Винченцо? А кто этот человек? – указав стволом на Джузеппе.
– Эй, вы это про меня? – возмутился Джузеппе. – Я Джузеппе Сартори, механик этого судна. А кто вы?
– Это так, синьор Винченцо? – продолжал спрашивать ночной гость. – Он сообщник пиратов?
Пьетро подтвердил личность и невиновность механика. И лишь тогда пришелец поднял вверх ствол автомата, улыбнулся и представился:
– ВМФ СССР, спецназ. Я вас видел, синьор Винченцо – Рим, октябрь сорок четвертого, после церемонии награждения вашей дочери, у вас там еще семейная сцена была. Сколько на судне пиратов, чем они вооружены?
– Голов восемьдесят, – ответил Пьетро, – автоматы «стэн», более серьезного оружия не видел. И кажется, даже с этим обучены плохо. Дисциплина низкая, командиров помимо главаря не заметил – чьи приказы бы исполняли. Пассажиров, кто жив остался, загоняли в первый трюм, это который ближе к носу.
– Как выглядит главарь?
Пьетро ответил. И еще дополнил про англичанина, указав и его приметы. Русский выслушал и сказал:
– Спасибо, синьор Винченцо. А теперь подождите еще немного – мы скоро вернемся.
И оба гостя исчезли, как привидения.
– Что это было? – спросил Джузеппе. – Это и в самом деле русские?
– Русские, – кивнул Пьетро. – А вот пиратам я сейчас очень не позавидую!
Они напряженно вслушивались. Какое-то время ничего не происходило. Затем наверху, где были каюты, хлопнул выстрел. И сразу началось движение на палубе, но ничего нельзя было понять. Автоматная очередь, снова возня, топот ног – и все. А еще через минуту на пороге снова возник человек в черном – тот, что был, или уже другой, не понять. И сказал:
– Синьоры, можете выходить.
Палуба была залита кровью. И валялись трупы, с десяток – те из пиратов, кто спал здесь. Остальных, кто занял каюты, убили там. Людей в черном было человек тридцать, у борта стояли резиновые лодки, низко сидящие на воде, но с мощными подвесными моторами. С десяток пиратов сидели у борта в позе, будто собирались нужду справлять, под надзором двоих русских – и одним из пойманных мерзавцев был англичанин!
Подошел русский командир – и Пьетро сразу его узнал. Выходит, верный закон у этих русских: «Не тронь наших, а то умрешь». И что русские своих не бросают. И как хорошо, что Лючия нашла себе именно такого мужа!
– Сеньор Винченцо, о том после, – ответил русский на слова благодарности. – Укажите, есть ли среди вот этих главарь? И это тот самый мистер?
Пьетро узнал главаря – хотя сейчас он совсем не походил на того наглого повелителя чужой жизни и смерти, с испуганным лицом, залитым кровью. С мстительной радостью указал на него русским и подтвердил личность британца. Синьор Смоленцев кивнул своим людям – и пиратов тотчас же подняли и скинули в лодки, как мешки. И четыре лодки тут же исчезли во тьме.
Открыли люк над трюмом – Пьетро заметил, что при этом русские были наготове, будто ожидая увидеть там не освобождаемых пленников, а еще одну банду пиратов. Пассажиры «Лючии» оглядывались, будто не веря еще в свое спасение. Смоленцев сказал:
– Можем взять еще четверых, кому больше всего досталось и срочная медпомощь нужна. Простите, но эти пленные мерзавцы нужны нам, чтобы прижать не только их, но и их хозяев. Так что осталось мало мест. Вы идете с нами, синьор Винченцо, или остаетесь?
– А что будет с остальными? – спросил Пьетро. – Неужели вы им не поможете?
– А нас тут не было, синьор Винченцо, – ответил русский. – Это вы и другие пассажиры, воспользовавшись тем, что пираты перепились и уснули, захватили их оружие и перебили всех негодяев. Расскажете это, получите награду, станете героем. Жалко, что у «Лючии» нет капитана. Но ваш механик говорит, машина в порядке. Вы можете, снявшись с якоря, или хоть цепь расклепайте, пройти совсем немного курсом норд? Там вас встретят наши – впрочем, если вас остановят британцы, бояться вам нечего, расскажете, как я сказал. Так вы с нами? А то Лючия, наверное, извелась уже.
– Передай моей дочери, что я тоже хочу стать героем, – ответил Пьетро, – и всегда мечтал побыть капитаном, хоть немного. Я остаюсь. А с вами пусть пойдут эта синьора и вон те, кого из трюма вынесли, они не могут сами идти.
– Хорошо, – сказал Смоленцев. – Двигаться начинайте через десять минут. Я сам расскажу вашей дочери, какой у нее отличный отец.
Англичане оказались не лучше пиратов – когда «Лючия» остановилась и британские солдаты ворвались на палубу, они били и укладывали лицом вниз всех, несмотря на то что им не оказывали сопротивления. Командовал ими какой-то штатский (на его форме не было знаков различия, а главное, как сразу оценил Винченцо, этот англичанин не походил выправкой на строевого), и он свирепствовал больше всех. Когда Пьетро ответил, что тут не было никаких русских, штатский ударил его по лицу и заорал:
– Я вижу корабль, где полно мертвецов, и обстоятельства неясны! Так как это случилось в водах нашего союзника, которого мы обязались защищать, я объявляю вас всех арестованными до окончания расследования! За убийство по египетским, как и по английским законам, положена виселица – так что вы крепко влипли, синьор! Если не согласитесь на искреннее сотрудничество.
Итальянцев загнали в тот же трюм. Где стояла невыносимая вонь – так как предыдущие два дня пленников не выпускали на палубу. И «Прекрасная Лючия» начала неторопливое движение к английскому правосудию, в Александрию.

Юрий Смоленцев. Тобрук,
26 июня 1953 г., утро

Мы стартовали с расчетом, чтобы быть на «Лючии» к двум часам ночи. К самой середине «собачьей вахты», наиболее нелюбимой моряками. Шли на резиновых лодках с мотором, которые после получат широкую известность, но пока что во всех флотах считаются исключительно спасательным средством. На похожих мы в Атлантике уран для «Манхеттена» брали – только моторов тогда не было таких, это уже с нашим послезнанием делали. Радар их не берет (проверено), мотор разгоняет до двадцати узлов, по тихой воде – а на тихом ходу (экспериментально установлено) безлунной ночью, как эта, такую лодку не видно и не слышно за пару кабельтовых с гарантией. Француз Бомбар уже в прошлом 1952 году на такой лодочке (парусно-гребной, без мотора) Атлантику пересек. Но пока еще «зодиаки» тут экзотика, в десантно-спецназовском деле сильно недооцененная. Во всех флотах, кроме советского.
Английские морские коммандос даже в конце века носили прозвище «байдарочники» – правда, байдарки у них были особые, которые нырять могли, балластные отсеки затопил, электромотор запустил, ну а экипаж (один-двое), конечно, в дыхательных аппаратах. Глубина погружения, правда, была мизерная, как и емкость батареи для подводного хода – но нырять предполагалось лишь при непосредственной угрозе обнаружения противником. А так вполне могли пройти на веслах пару десятков миль, где-нибудь в Малайском архипелаге меж захваченных японцами островов. И воевали, без преувеличения, очень даже неплохо! Но у байдарки был один критический недостаток – малая вместимость и грузоподъемность. «Зодиак» во всех отношениях лучше, только не может нырять – что, в общем, и не требуется.
Было шестнадцать лодок. Десять наших, на все сорок восемь человек. И шесть – с итальянскими экипажами. У них была особая задача и строжайший приказ на походе держаться позади, и христос вас упаси потеряться, а как только вывалят за борт грузы и поставят завесу, немедленно отваливать домой, не дожидаясь нас. Туда шли самым малым, малошумным ходом, и выхлоп под водой. Не доходя до «Лючии» трех кабельтовых, сбросили сначала группу разведки (четверка Репея), а затем первый эшелон (три четверки, плыть под водой). Я вел первую – со мной были Мазур, Финн, Тюлень. Вот борт парохода над головами, сбрасываем аппараты, ласты – дороги назад уже нет. И бесшумно лезем на палубу – поверьте, что у подводного спецназа есть для того и техника, и тренировка!
Судно типа грузопассажир – надстройка, где каюты, и мостик занимают кормовую половину, а в нос идет грузовая палуба с трюмными люками. И полубак в самом носу, где якорь и все для него – шпиль, цепной ящик, ну и как часто бывает, боцманские кладовки. Там дежурили двое бородачей со «стэнами» – место удобное, но не надо кемарить на посту, идиоты. Хотя они не спали, а периодически оглядывали горизонт (в ночи, совсем близкий). Они умерли первыми, быстро и бесшумно. В это же время на палубе работали четверки Рябого и черноморцев (старший у них откликался на позывной «Варяг»). Ну а Репей, высадившийся в корме, должен был не только разведку провести, но и зачистить бодрствующих.
Таковых было немного. Еще шестеро басмачей были на палубе – но не спал лишь один, и тоже не успел ни выстрелить, ни крикнуть. Можно дать сигнал нашим, кто в лодках ждет – путь свободен. Синим фонариком мигнуть, два коротких, один длинный. И пока подходят, проверить люки (вдруг в трюмах еще британские морпехи в засаде сидят) – нет, заперты так, что изнутри не открыть.
И когда подошла основная группа, началась работа по зачистке помещений. На словах простая – продвигайся, не оставляя неосмотренных секторов, и зачищай там всех, пока тебя страхуют, затем страхуй тех, кто двигается и зачищает. Расположение судовых помещений мы в общем знали, я уже сказал – где-то даже стрелять не пришлось, спящих пиратов брали в ножи (многие были пьяные или обкуренные), а в одной каюте так обнаружили двух бородачей друг на друге, тьфу – так и отправились к своему Аллаху в непотребном виде. Конечно, стрелять иногда приходилось, так из бесшумок это было не громче шампанского. Но все ж совсем по-тихому не обошлось!
В каютах первого класса (второй ярус надстройки), где, предполагалось, будут главари, был приказ валить не всех, а по возможности брать в плен. Входим, видим – женщина на койке, раздета, не арабка, и четверо бородатых, один в процессе, остальные смотрят и гогочут. Стреляю в того, кто мне показался самым опасным – ну а прочим руки вверх, живо!
И тут женщина кричит. Тоном, переходящим в ультразвук, у меня даже уши заложило. Что синьора не видела никогда советский спецназ за работой, «люди в черном», даже лица черным вымазаны, это ладно. Что лежавший на ней моджахед заорал едва ли не громче, это тоже ничего. И что один из стоявших обделался, тем более плевать. Но что в коридор на шум из двух кают впереди выглянуло сразу три морды, причем у одной в руках «стэн» был, это опаснее!
И ведь успел очередь дать – короткую, неприцельную, но шум! Второй пират умер с ним одновременно – а вот третий, руки задрав, заорал «ноу»! А морда у тебя не арабская – и чего ты по-английски говоришь, тебя пираты своим считали? Тогда погоди, в расход тебя пустить еще успеем!
И лишь тут со стороны воинов аллаха началась какая-то попытка сопротивления – в каютах с другого борта раздался пистолетный выстрел, за ним второй. Когда с момента, как мы на судне оказались, и трех минут не прошло. На каждого из нас в среднем всего по два пирата, на учениях куда круче бывало. У нас потерь не было. Переходим к второй части нашего спектакля – в котором итальянским товарищам надлежало сыграть первые роли.
Удачно, что Репей, проникнув в машинное отделение (от которого на корабле все зависит), без всяких мыслей кого-то там найти, а узнать, в какой готовности машина, есть ли там вахта, что можно подключить-отключить (например, судно без электричества оставить), обнаружил там сеньора Пьетро, папу моей Лючии!
А дальше – в темпе вальса. Программа-минимум – если нашумим и британцы проявят активность, немедленно отходить, похватав хоть нескольких пленных и освобожденных пассажиров «Лючии» (свидетели, однако). На «Сенявине» была готова к работе станция РЭБ с подключенной к ней нашей аппаратурой (сканер эфира, и один из последних еще живых ноутов из двадцать первого века – при запущенной программе, любой передатчик, не внесенный в список своих, немедленно забивался помехой). Также и антирадар – то есть британцы должны были стать глухими (если их агент на «Лючии» попробует выйти в эфир) и слепыми ночью. Тем более что к темноте добавится дым – четыре «зодиака» с итальянскими экипажами имели на борту дымовые шашки, а еще два должны были сбросить в воду тросы на поплавках, авось запутает британцам винты. И еще несколько спасательных плотиков с дымовухами тянули за собой на буксире еще по пути туда, а затем поджигали запалы и пускали дрейфовать. Так что англичанам было бы не так просто найти в дыму и темноте маленькие «зодиаки», низко сидящие на воде. Ну а нам ориентироваться проще – курс норд по компасу, мимо «Выносливого» не проскочим, он все положенные огни зажег. И уж на самый крайний случай (если перехватят нас на финишной прямой, в пределах видимости с нашей эскадры) – мы драки не хотели, но придется, и не перед носом залп, а сразу на поражение будем стрелять! Будучи атакованными пиратами неопределенной государственной принадлежности – а как еще опознать ночью катера, идущие на тебя, и очень похоже, что в торпедную атаку?
Опасение было, что нас не увидят, а услышат. У британцев все ж хорошая акустика – отчего я отклонил предложение Рябого предварительно прогуляться к островитянам в гости и прилепить мины. Вспомнив, как мы сами в Специи в сорок четвертом на «лягух» Боргезе так же охотились – а у британцев сонары хорошие, и что такое ПДСС, они уже очень хорошо знают. То есть риск спалиться был несоразмерно велик – тем более что англичане ждали от нас чего-то подобного и были наготове. Но даже моторы «зодиаков» с подводным выхлопом на полных оборотах хорошая акустика может услышать за несколько миль! Потому и шли в режиме подкрадывания, парадным ходом шесть узлов – и назад тоже, по крайней мере полпути, ну а как нам сообщили, что «Лючия» двинулась и у британцев активность, тогда лишь рванули полным. Когда нам осталось меньше мили – «Выносливый» выдвинулся к самой границе тервод (ладно, и еще чуть дальше), чтоб нас подобрать.
А с главарем была комедия. Это ведь его с женщины снять не могли, потому что, ну бывает такое, когда у баб от испуга зажимает намертво. Мазур уже нож достал, сказав, так сейчас отрежу, и всего-то! Но тут синьора успокоилась и отпустила. И тут же вцепилась арабу в морду, стараясь выцапать глаза. За то, что пираты ее ребенка бросили в море. И именно эту синьору мы взяли с собой как свидетельницу. И когда она после моей жене рассказала, что пираты творили – у меня было сильное опасение, что пленные до суда не доживут.
Ну а в завершение – личному составу отдых, ну а мне – написание подробного донесения в Москву. И бурное объяснение с Лючией. Одному богу известно, чего мне стоило ее в самом начале удержать, чтобы она на «Выносливом» осталась. Подготовка у нее хорошая – но не забуду (и никогда ей о том не скажу), как в поезде Гитлера я едва не угробился из-за того, что она не сдержалась чуть-чуть. Так что пусть лучше взаимодействие с итальянскими товарищами обеспечивает, у нее это выходит лучше, чем у нас всех вместе взятых!
И мы сюда еще вернемся. Когда все поутихнет. Надо же утопшие аппараты найти и достать – все ж вещь казенная и секретная!
А пока стою с любимой женой на причале Тобрукского порта и смотрю, как наше имущество с «Выносливого» сгружают. Что-то лишнее тащили, например «Сирены», так и не понадобились нам подводные буксировщики – но ведь это лучше, чем было бы нужно, а не оказалось?
– Что будет с моим папой? – восклицает Лючия. – Это правда, что англичане хотят его судить как пирата? Отчего вы его с собой взять не могли?
– А остальных куда, почти полторы сотни? – спрашиваю я. – Отец твой сам вызвался. Да и не будет ему ничего – мы позаботимся! А особенно ты – ваш выход, синьора!
– Что я должна делать? – спрашивает Лючия, таким голосом, что железо можно лить.
– В Рим лететь, – отвечаю я, – а там радио или газеты, это видно будет, скорее всего, и то и другое. Пока вся Италия на ушах стоит – и так тебя услышит! Твои слова про нацию воров и пиратов, которая мало того что бандитов по всему миру развела, «нет ни одной сволочи, которую Англия не желала бы взять на службу», так еще и хватает честных людей, которые от этих бандитов обороняются. А там и Москва поддержит – все уже согласовано, привет тебе от Анны Петровны, и итальянские товарищи в курсе, уже ждут, и всю информацию тебе предоставят. Вылет через полтора часа.
Лючия улыбается, такой нехорошей и мстительной улыбкой. Зная язык моей женушки – мне даже слегка жалко англичан!
Ливийцев, впрочем, тоже. Тут у них нищета такая, что представить страшно. В порту сам видел бригады арабских мальчишек, что работы ждут, чистить пароходные котлы! Лезть в их нутро, по трубам, со скребком, счищая нагар – представили? Слышал, что при царе и у нас такое было, в Одессе – и рассказ есть, какого-то русского писателя, как такой малец в трубе застрял, а пароходу отправляться надо, от одного простоя убыток, не говоря уже о том, чтобы резать трубу, а затем склепывать обратно. И приказал капитан: ну и черт с ним, одной крысой меньше, кто о нем пожалеет – разжигай! Давно уже нет в СССР такого занятия, да и итальянские мальчишки, даже из самой бедноты (спрашивал я), за такое не возьмутся ни за какие деньги – и потому капитаны пароходов, на которых еще древние котлы остались (а таких в итальянском флоте еще немало), свои суда приводят в африканские порты специально, чтоб трубы почистить! И французы тоже, и англичане. Были ли случаи подобно тому, что в рассказе – наверное, были, поскольку капитализм, и прибыль ценнее какого-то арабского голодранца.
А я смотрю на такое и думаю – слава богу, что в Советской стране живем.

Валентин Кунцевич.
Севастополь 26 июня – Москва 1 июля

Народ на войну полетел – а мне с пойманным бандерьем возиться. Списали бойцового волчару в гулаговские сторожевые! Надеюсь, что ненадолго?
В Севастополе у нашего Адмирала сразу дела образовались в штабе ЧФ – сначала, что за чужая подлодка у наших берегов, ну а после координация с итальянскими товарищами, пока еще черноморцы за Средиземку отвечают, нет там отдельного флота. Юрка Смоленцев нашел время расслабиться, семейству Севастополь показать, Аня централизованно сумела договориться об экскурсии для целой группы по всем местным достопримечательностям, как раз в этом году знаменитую панораму после реставрации открыли – автобусы подали, и машины для охраны. А я, пока народ гулял (еще не зная, что за великие дела их дальше ожидают), бюрократией занимался, вплоть до того, за чей счет (с кого списывать) кормить пойманную бандеровскую сволочь по пути на Лубянку. Понятно, что для конкретики местные товарищи есть – но надо же вникнуть, что подписываешь, во всех инструкциях и подзаконных актах разбираться. Хотя моя воля, я бы бандерье вообще в пути не кормил – авось не сдохнут. В жизни прежней, бесконечно далекой, была у меня знакомая девчонка «рерихнутая», она мало того что мяса не ела, так каждую неделю устраивала абсолютную голодовку, сорок два часа без единой крошки и даже без воды – «восемнадцать часов из организма шлаки выходят, а следующие сутки – уже полезный эффект», – насколько это полезно, я без понятия, но ведь выдерживала эту пытку регулярно, ну значит, эти тоже двое суток стерпят. И не надо меня в чрезмерной жестокости упрекать – слышали бы вы, о чем эти милые «отважные» мальчики меж собой в камере говорили, не зная о нашей прослушке. Успели им наставники мозги промыть: мы, русские, для них – как для Гитлера славянские унтерменши. «Украина це Европа, а Московия – это немытая Азия». Ну так не обижайтесь, что дикие азиаты не дают вам жрать!
– Валя, у тебя с головой все в норме? – спросил Юрка, заглянувший на минуту в Контору, когда я высказал это ему полушутя. – Знаешь анекдот, кооперативные реалии известных тебе времен, как Гиви телеграфирует другу Ашоту: «Здесь все едят, вези любую гадость – шибко гнилое только не надо, не доедет». Если есть приказ этих «онижедетей» доставить, значит, они там для чего-то живыми нужны, и довезти их надлежит в товарном состоянии. Заодно и нам оправдание, что кто-то без зубов – ты диксонские сухари помнишь?
Как забыть – Диксон, август сорок второго, там пленных фрицев из экипажа «Шеера» сухарями кормили такой твердости, что Юрка этим сухарем гвоздь в доску забивал. Размачивать их надо в кипятке, или хотя бы в холодной водичке – но дойчам этого не объяснили, и сколько арийских зубов пострадало! Так и тут: «Отчего у этого подследственного перелом челюсти и шести зубов нет?» – «А это он в дороге сухарь пытался разгрызть. Вы что, какое „прикладом в морду“?!» Хотя нет тут никаких «кривозащитников» – да и терять нам нечего, мы все равно «кровавое сталинское гэбье, душители свободы»! Такие жестокие и кровожадные, что в той истории поверили в «перековку» таких как Кук, предпочли забыть прошлое «отважных юношей и девушек» и нашу кровь на их руках – ради внешнего спокойствия и дружбы народов. И дождались твари своего времени, в девяносто первом. Теперь не дождутся – Сталин в курсе и настроен бандеровщину до конца додавить, надеюсь, что судьба нашему Вождю намеряет еще лет десять жизни.
И тут завертелось все! А мне – вертухаем работать. Так как самолетом бандерье в Москву везти слишком жирно, то по железной дороге отправили, малой скоростью. И вышло, что пока ребята геройствовали и моджахедов местного розлива давили, я ехал рейсом Севастополь – Москва, к обычному курьерскому по расписанию, столыпинский вагон прицепили. Я как главноответственный от «инквизиции» в купе вместе с Марией, этим же поездом часть наших, с «Нахимова» возвращались, а кому-то повезло и продолжить отпуск в крымских санаториях. Хотя очень может быть, что в связи с политической обстановкой (Третьей мировой пахнет абсолютно серьезно) и их из отпусков отзовут!
– Валя, а что с этими дальше будет? – спросила Маша. – Ведь дети еще. Как личности не сформировались. Может, еще исправить их можно, перевоспитать? Они ж не виноваты, что кроме дедовских хат и лесных схронов ничего в своей короткой жизни не видели.
«Онижедети» – слышал я такое где-то уже? Может, и можно было бы – если бы у этих уже не были руки в крови. Перевоспитывать – а как ты после в глаза посмотришь родным тех, кого они убивали? На ком учились пыточному и палаческому ремеслу. Звереныш, кто уже человека распробовал, уже людоедом стал – и назад не повернуть. А насчет «не виноваты», так бешеный пес тоже не виноват, что его кто-то укусил, только судьба ему одна – смерть! Впрочем, это мое личное мнение – а как будет, это уже наш советский суд решит.
И промолчу я, не скажу девушке, что приговором станет, скорее всего, высшая мера. Так как пароход «Нахимов» официально был признан «на особом положении» – задним числом, чтоб наши действия оправдать, – а по закону, в местностях на военном и особом, бандитов, пойманных при совершении преступления, дозволено исполнять в двадцать четыре часа после первичного допроса, или без такового, если возможности нет. И возраст и пол тут роли не играют в принципе. Упертый правозащитник мог бы возразить, что эти конкретные зверьки конкретно на «Нахимове» совершить ничего не успели – так вопрос, вы сомневаетесь, что если бы они добрались до оружия в трюме, то была бы кровавая баня? О чем спорить тогда? Ну, а их «кураторы» однозначно заслужили.
Кстати, «столыпин» – это вовсе не теплушка с дырой в полу в роли нужника. А вполне себе купейный вагон, только окон нет и двери запираются из коридора. Отдельное купе (нормальное, с окном) для караула (четверо вертухаев), еще одно купе – кухня (только для караула – арестантам в дороге лишь сухпай положен), и кладовая-провизионка. В общем, почти что курорт, особенно в нашем случае, когда вагон специально под наших подопечных выделен – а то бывает, что в одну камеру-купе упихивают до пятнадцати взрослых мужиков. Ну, а у нас с комфортом едут, кто-то поодиночке (четверо американцев, двое взрослых бандеровцев, английский журналист мистер Гарднер), а вот зверьков, всю кучу, запихнули в две оставшиеся камеры – ничего, потерпят! Ну и еще от жажды вам придется пострадать, что очень хреново, если в сухпай селедка попадет. Поскольку воду дают очень мало и неохотно – вовсе не из злобы. А чтоб меньше в сортир просились – вертухаям ведь тоже влом лишний раз дверь отпереть со всеми положенными предосторожностями, по коридору поодиночке отконвоировать (не меньше чем вдвоем – а вдруг «кок Райбек» окажется) и обратно так же, один впереди арестованного, с кобурой на живот сдвинутой, второй позади, кобура на заду. В этой реальности конвой не солдаты-срочники, а «звери»-контрактники МГБ, обученные помимо прочего еще и рукопашке в тесном помещении (а вагон и качается), но даже им напряжно слишком часто бегать выводить, если гораздо проще урезать выдачу питья. Ну а кому из арестантов уж очень не повезло – делай в штаны. Оттого в камерах-купе стойкий запах, как в станционном сортире. Так нефиг было наш советский закон нарушать!
Ну, а я блаженствую в мягком с Машенькой наедине. Чем занимаемся наедине, помимо беседы, промолчу – лучше расскажу, что из окна вагона видно. По Советской Украине едем – даже не союзной республике, а автономии в составе РСФСР. В сорок девятом – пятидесятом окончательно реформу провели с размежеванием, теперь есть лишь Галицко-Волынская ССР (к западу от границы 1939 года) и Украинская АССР (оставшееся за вычетом Донбасса, Одессы, Херсона и Николаева – которые областями к РСФСР отошли). Видать, решил Сталин подстраховаться на любой случай, даже самый поганый – или банально, местные нацэлиты помножить на ноль. Так же и в Прибалтике – хороший кусок от шпротских республик вернули России и Белоруссии (а кто сказал, что Латгалия – это Латвия? А Мемельская область, где немцев большинство, исторически тяготеет к Калининграду-Кенигсбергу), ну а прочее объединили в Прибалтийскую ССР, состоящую из трех автономий, нехай меж собой разбираются, кто тут главнее! И что особенно приятно, из окна глядя – почти не замечаю я следов войны, а вот строят очень много. Вдоль путей уже можно иногда увидеть столбы электротяги. И наш поезд везет не паровоз, а тепловоз, внешне очень на «американца» похож, какие нам по ленд-лизу поставляли – так ТЭ-1 Коломенского завода и есть его копия, причем очень удачная, в иной реальности они еще в двухтысячных бегали, на маневровой работе.
В общем, доехали культурно. В Москве нас уже встречали, так что подопечных сдали быстро. И в тот же день меня и Аню Лазареву вызвал на ковер Пономаренко, для личного доклада. Хотя наши подробные донесения Пантелеймон Кондратьевич уже прочел. Если почти что в начале беседы спросил:
– Чья это была идея – подбросить патроны в каюту иностранного журналиста и сунуть англичанина в КПЗ? Дай угадаю – ваша, товарищ Кунцевич?
Вот умеет человек делать разнос – сижу за столом напротив, а ощущение, что навытяжку стою. Как китайский рекрут, «гельб эффе» (ты, желтая обезьяна!) перед обер-фельдфебелем Фридрихом Вольфом (наемный инструктор из «камрадов» ставший легендой и ужасом во всей Маньчжурской, а затем и китайской Народной армии). Впрочем, разговоры ходят, что именно Пантелеймона Кондратьича сам товарищ Сталин подумывает сделать своим преемником. Что ж, на мой взгляд, кандидатура достойная – ну а что строг бывает, так ведь справедлив, это куда лучше, чем добренький, при котором все вразнос пойдет, как при пятизвездочном Бровеносце.
– Вообще-то моя, – сказала Лазарева. – Товарищ Кунцевич собирался даже этим не заморачиваться, а по-простому. Есть человек, есть камера – этого довольно.
– А как же с законностью? – усмехнулся Пономаренко. – Ну вы прям как держиморды, «держи и не пущай». Их консул уже все телефоны оборвал в нашем МИДе. И что отвечать – в СССР могут любого сунуть за решетку, по одному слову офицера ГБ, без формального возбуждения уголовного дела и предъявления обвинений? Зачем тогда надо было патроны подбрасывать, Анна Петровна? На этого англичанина и в самом деле есть показания кого-то из подследственных, или вы его на пушку взяли?
– К сожалению, атаман убит, – отвечает Аня, – но с высокой вероятностью журналист был в курсе. Как информационное обеспечение – свидетель, который тут же даст материал. По идее, и кто-то из бандерья был предупрежден этого не трогать – скорее всего, главарь, которого живым взять не удалось. Слабо мне верится в совпадение – чтобы англичанин просто так оказался в нужном месте и в нужное время.
– Я с ним беседу провел, – вставляю свое слово, – так что мистер все осознал и проникся.
– Тоже привязывали ему банку с голодным грызуном? – спросил Пономаренко. – Или одного обещания китайских пыток хватило?
– Вот клянусь, что этого мистера и пальцем не тронул, – отвечаю я, – лишь словами расписал, что бандеровцы делают с теми, кого сочтут «зрадныком»: «Если настаиваете, сэр, мы вас официально отпустим – но умываем руки, когда завтра ваш изуродованный труп окажется на одесской свалке. У нас и бандеровцы найдутся, самые настоящие, кто во всем сознается – а можем и тем, кто пока еще на воле, по своим каналам информацию слить, что вся эта акция провалилась из-за вас, тогда за вашу голову я и гроша не дам, и уехать вы не успеете, до вас раньше доберутся. Или посидите пока в полной тишине и безопасности, а мы решим, что с вами делать – что выбираете?» Джентльмен оказался благоразумным.
– И англичанин поверил в эти сказки? – прищурился Пономаренко. – Одесса все-таки не Станислав, бандерье там ну совершенно не всемогуще, это любой, владеющий информацией, скажет.
– Вот только если у этого мистера было поручение в красках расписать происшествие, то ему не могли не рассказать про ужасных и всесильных бандеровцев! – отвечаю я. – Даже если этот сэр не в курсах и ему просто намекнули, быть там и в такое время, где что-то должно произойти. Вот, при обыске изъято – как положено, со всеми формальностями, не отвертится уже, да и почерк его, можно доказать. Блокнот этого мистера – и что он уже успел написать, готовил такую сенсацию, что Геббельс в гробу перевернется! Как в ресторане на пароходе Лазарев, известный русский адмирал Победы, услышав от официанта слова на запрещенном в СССР украинском языке, приказал своей охране выбросить несчастного за борт, что и было исполнено. После чего русские офицеры устроили гнусную оргию с убийствами и насилием над воспитанниками и воспитанницами киевского детдома. Изуродованные детские трупы летели за борт, приманивая акул со всего Черного моря – как когда-то делал нацистский адмирал Тиле. А все выжившие дети и воспитатели были тотчас же арестованы и брошены в тюрьму, чтобы замести следы. Ну и еще про великую, древнюю и славную Украину, независимость которой растоптана проклятыми москалями. Вражина оголтелый – ну как такого выпускать? Нехай посидит – а после разберемся. Как вы и ответственные товарищи решите – так и будет. Как политически правильно и с пользой для СССР – прикажете, отпустим, прикажете, будет как я обещал: труп на помойке, и все претензии к бандерью.
– То есть вы, товарищ Кунцевич, политическую ответственность перекладываете на тех, кто повыше? – усмехнулся Пономаренко. – А ваше дело приказ исполнять? Хотя вообще-то вас назначали главноотвественным на месте.
– А я считаю, что Кунцевич поступил правильно, – поддержала меня Лазарева. – Какой был еще путь? Вербовать этого мистера смысла не было – был бы это кто-то, к нам настроенный дружески, как Хемингуэй, тогда да. А этот, раз сам, без принуждения, поспешил написать такое… Как минимум он заранее был проинструктирован, в каком ключе писать.
– И он в данном случае просто попка, пешка, – добавляю я. – С главредактором господа из их Конторы побеседовали, он этого вызвал и дал указания: «Желаю, чтоб так». А то и вовсе было бы имя, «корреспондент известной газеты, случайно оказавшийся в центре событий», ну а что там после от его имени в номер, дело десятое. Можно было попробовать его вербануть, шантажировать – но смысл? А так – у нас время есть, на свою контригру.
– И у вас, конечно, уже есть план?
– А как без этого, Пантелеймон Кондратьевич? – ответила Лазарева. – Что лучшее оружие против клеветы? Правда! Открытый судебный процесс, с максимальным освещением в прессе – где прозвучит, как бандеровцы, по иностранному наущению, хотели захватить мирный пассажирский пароход, взяв заложниками гражданских. И Полина Лобанова, девочка тринадцати лет, расскажет, как ее душили. И Кук, сволочь, но целый генерал УПА, расскажет о злобных человеконенавистнических планах. И прочие подследственные. А в завершение можно записки этого писаки предъявить, с заключением экспертизы, чей почерк – вот какое протухшее блюдо вам хотели скормить. Предварительный перечень мероприятий мы уже коллективно набросали – вот, посмотрите.
Ай да Анна Петровна, когда ж успела? В поезде из своего купе почти не выходила – не видел я ее ни на остановках, ноги размять на перроне, ни даже в вагоне-ресторане. Сидела, сочиняла – коллектив в лице ее одной.
– Что ж, пусть так и будет, – сказал Пономаренко, быстро просмотрев протянутые Аней листки, – но остается вопрос последний. Вы, товарищ Кунцевич, чем занимались? Если все решения, планы – от других? Что лично бандитов обезвреживали, это, конечно, хорошо, и для старшего лейтенанта Кунцевича было бы просто великолепно, а вот от полковника Кунцевича уже другое ждем. Вы сомневались в квалификации своих подчиненных, что решили в штурмовой группе первым под пули? Так год не сорок первый – согласно уставу, командир должен лично в атаку идти, когда это обстановкой оправдано. А тут – что изменилось бы, если на вашем месте был бы хотя бы капитан Мазур?
– Простите, Пантелеймон Кондратьевич, но товарищ Кунцевич принимал в составлении наших планов самое активное участие, – решительно ответила Аня. – Мы ж за орденами не гонимся – какая нам разница, на кого запишут? Общее дело делаем.
– Вы, товарищ Кунцевич, когда учиться пойдете? – сменил тему Пономаренко. – Если даже товарищ Смоленцева успевает – причем сочетая это с кино, модой и воспитанием детей. А вы даже не женатый пока что!
Вот не поверю, что ему не доложили! Так успею еще. Хотя перед Машей будет неудобно, после всего…
А когда мы после вышли, на улицу уже, где машины стояли, я Аню спрашиваю:
– Тебя подвезти? Если соседи – лишь в разных парадных живем.
А она на меня взглянула – так на Марию похожа, в этой шляпке и плаще – и через секунду сказала:
– Спасибо, Валя, не надо. Еще подумают всякое. Да и служебный транспорт меня ждет.
Улыбнулась, затем вуаль опустила, стала безликой. И пошла к двум черным автомобилям, такие же ЗИМы, как у меня – один для нее, второй с охраной. Ну а я третьим сзади пристроюсь, тоже сопровожу. Хотя Москва не Киев – слышал, что Аня со своей подружкой-римлянкой и пешком гуляют, и ездят в метро иногда.
А мне в свою холостяцкую квартиру возвращаться. Где даже телевизора нет, КВН-49 – это извращение для меня, привыкшего совсем к иному, экран четырнадцать сантиметров на десять, черно-белый, и качество соответствующее – я и покупать не стал. В ресторан, что ли, закатиться, или еще куда? Кто утешит бедного одинокого ухореза?
Решено – прослежу, чтоб Аня нормально доехала, и рвану к Марии. После того, что было – согласится она мое жилище оценить? Со всеми ее вещами – в мой ЗИМ влезет. А если какой-то хулиган Сашка Янов, на которого Машенька мне жаловалась, попадется – с великим удовольствием ему по разным местам настучу!

Лючия Смоленцева.
26 июня 1953 г.

В Риме нас уже ждали.
Я становлюсь истинно русской итальянкой – если столь легко вспоминаю Пушкина (по книгам которого Анна заставляла меня совершенствоваться в русском языке). «Никому не сказала, кроме как попадье, да и то потому, что…» Мы вылетали из Тобрука в строжайшем секрете – но (как показало проведенное позже расследование) тот симпатичный подполковник с аэродрома, которому я давала автограф, под большим секретом радировал своему другу в Италию, уже после того как мы взлетели. В итоге едва мы вышли из самолета на летное поле, как увидели встречающую нас толпу.
Кстати, моему мужу было не до смеха – «а если бы англичане захотели нас перехватить, как адмирала Ямамото»? Надеюсь, беднягу подполковника накажут не сильно. Если, конечно, в его деянии не было злого умысла. Лично мне будет искренне жаль, если такой любезный человек, родом кажется, из Флоренции, и окажется шпионом англичан!
Нас встречал триумвират – товарищ из советского посольства, еще мой соотечественник, представившийся «товарищ Луиджи», и священник отец Анджело. Карабинеры, выстроившись в цепочку, сдерживали толпу – однако это не касалось нескольких знакомых мне лиц: мой брат Марио в парадном мундире лейтенанта народных карабинеров, с десяток парней из Третьей Гарибальдийской (иные в военной форме, другие в штатском) и представившийся корреспондентом «Унита» тот самый писатель (вернее, которому мой муж стать им посоветовал), который когда-то у собора Сан-Марко мою шляпку ловил – как его имя, кажется, Джанни Родари? У него в руках был лишь блокнот – зато у других, в толпе, фотоаппараты, которыми они тотчас же воспользовались.
– Синьора Лючия, только пару слов для нашей газеты! Синьора Лючия, что вы можете сказать о случившемся у ливийского берега? Синьора Лючия, а отчего вы в этой форме?
Что ж – будет просто неуважением к этим людям, если я ничего не скажу. Конечно, не разглашая никаких секретов. Пусть люди имеют мнение о нации воров и пиратов – такое, какое эта проклятая нация заслуживает!
– Вы слышали, что перед этим произошло в Черном море, синьоры, с русским кораблем? Так вот, я и мой муж были там – и прямо оттуда вылетели навстречу новому приключению. Отчего на мне русская военная форма – ну было бы неудобно заниматься таким делом в вечернем платье! А теперь простите, я очень устала, так как не спала нормально две ночи подряд – и прежде всего мечтаю хоть немного отдохнуть!
– Синьора Лючия, что вы скажете об утверждении британских властей, что ваш отец не числится в списке пассажиров «Лючии», составленном в Александрии?
– Что?! Это гнусная и наглая ложь! Я достоверно знаю, что мой отец был жив и здоров, когда все пираты были уже мертвы! Это такая же правда, как то, что я сейчас вижу вас всех перед собой! Неужели проклятые англичане убили его? С самого начала злонамеренно покрывали пиратов, а теперь ссылаются на свой «закон» – по которому честный человек, оказавший сопротивление нанятым ими головорезам, это преступник, заслуживающий казни!
– Синьора Лючия, значит, вы тоже были на борту «Лючии» этой ночью?
– Без комментариев! – Мой муж ловко вклинился между мной и спрашивающими, взял меня за руку. – Моя жена очень устала и сейчас должна прежде всего отдохнуть. После она ответит на вопросы, если это будет в ее возможности.
Что, неужели я сказала что-то лишнее, вызвавшее его недовольство? Нет, он мне лукаво подмигнул: «Молодец, ну а теперь надо завершать, пусть дальше домысливают сами». И мы поспешили укрыться в поданном нам лимузине – пока репортеры азартно фотографировали «парней из настоящего русского осназа, которые задали трепку этим британцам». Хотя, как я заметила, за нами шли люди из команды обеспечения – а настоящие боевики из других двух самолетов ждали, пока толпа разойдется, чтобы проследовать к ожидающим их крытым грузовикам. А пленных уже передали карабинерам для погрузки в полицейские фургоны и в тюрьму. Так как именно здесь, в Риме, будет проходить и следствие, и суд!
Нас привезли снова в «Гранд-отель», где мы останавливались в прошлый приезд девять лет назад, тот самый год, когда закончилась война! Номер был воистину королевский – и как мне объяснил товарищ из посольства, «это часть плана, привлечь больше внимания к вам и к тому, что вы скажете». Но если вы думаете, что мы с мужем уединились, чтобы вместе отдохнуть на этой громаднейшей кровати (роскошью и размерами действительно подходящей какому-нибудь королю), то вы глубоко заблуждаетесь! Мне дали время лишь ванну принять с дороги и переодеться – о святая Лаура, у меня ведь ничего нет, мои платья и весь мой багаж в Москву отправлены, вместе с детьми!
– Не беспокойтесь, синьора, сейчас должны подъехать из модного дома вашего имени, привезут все необходимое. Если только вы не хотите и дальше ходить в этой форме.
– Пожалуй, это будет слишком, – сказал товарищ из посольства. – Достаточно, что товарищ Смоленцева один раз показала погоны на публике.
Мой муж согласно кивнул. А я тем более не стала спорить – при всем уважении к Советской Армии и Флоту, к мундиру отношусь без всякой любви (если не «в бою и походе»). Пусть мужчины играют во все эти погоны, звезды, аксельбанты – а для меня моя подруга Анна Лазарева пример!
Так чем же мы занимались, после того как я, свежая, в новом платье, вышла к нашим мужчинам? Работали с бумагами! Так как надо было использовать наше временное преимущество, пока англичане не разобрались в обстановке!
– По нашей информации, их главноответственный застрелился, не дожидаясь, пока его свои сделают виновным за все. И сейчас у англичан нет на месте никого, видящего всю картину и имеющего полномочия. Бардак, он и в Англии бардак!
Я уже знала о возможностях «компьютеров» из будущего. И что самый сложный шифр с их помощью ломается легко и быстро – так что мы могли читать и слушать чужие секреты. Наверное, так и узнали о застрелившемся? Или у нас были свои люди в Александрии? Впрочем, эти детали мне совершенно сейчас не нужны.
– А в самом деле, как сейчас все выглядит с точки зрения англичан? Флотские знают только, что им велели корабль охранять – так вот он, корабль, на нем куча трупов и группа итальянцев, утверждающих, что перебили пиратов. Флотские ничего не понимают: «В какое еще дерьмо спецслужб мы ввязались?!» – и спихивают на местных чинов из разведки. Чины из разведки понимают только, что подготовленная операция провалена, на борту не пойми что, что им-то делать?! Ведь они должны были перебить пиратов и поймать русский осназ – а нет ни того, ни другого, и куда делся агент на борту, тоже неясно! Поэтому чины запрашивают начальство, пока что задержав «убийц» непонятно кого, под удобным предлогом. Начальство же понимает, что операция провалена, но не понимает, каким образом. Поэтому оно приказывает операцию отменить, на пропавшего агента плюнуть и забыть, но допросить задержанных итальянцев под предлогом обвинения в убийствах – чтобы понять, а что вообще случилось?! При этом негласно приказывает усердствовать, чтобы получить информацию – а затем, если надо, от переусердствовавших служащих отречется, сказав, что не приказывали вести интенсивный допрос, это тупые исполнители переусердствовали!
То есть моего отца и еще сотню ни в чем не повинных соотечественников, прошедших через ад, сейчас бьют и пытают в английской тюрьме? И может быть, кого-то уже забили насмерть? Я едва сдержалась, чтобы не высказать это сейчас: «Отчего вы не вывезли хотя бы моего отца?» Хотя умом понимала, что не было иного варианта. Если отходили с риском, что их перехватят английские катера – и было предусмотрено, что тогда пленников добить и нырять, для «песцов» проплыть под водой оставшуюся милю – это не задача! Так что я могла помочь отцу и остальным единственно своим словом – в чем мне помогут, как мне сказано, вот эти документы. Которые принес, к моему удивлению, не товарищ из Конторы (не надо быть мудрецом, чтобы понять, что за «дипломат» Иванов), а отец Анджело!
– Дочь моя, смею заверить, что ваш отец и его спутники живы. Братья из нашей иерусалимской миссии испросили у английских властей разрешение исполнить свой пастырский долг – и им согласились показать арестованных.
Отлично, отче! Давайте же скорее ваши бумаги – что в них такого, страшного для англичан?

Посольство США в Москве – депеша в Вашингтон. 26 июня 1953 г. 
Русские подтвердили, что в попытке захвата парохода «Нахимов» приняли участие военнослужащие Армии США (перечень фамилий и званий) вместе с отрядом украинских повстанцев. Если это действительно была операция парней из Лэнгли, то она полностью провалена, наши парни вместе с неустановленным числом украинцев взяты в плен и уже дают показания. Мне были в резкой форме заданы вопросы, следует ли считать это за объявление войны, и в какой связи этот инцидент находится с ливийской историей. Мной был дан ответ, что лица, назвавшиеся американскими военнослужащими, совершенно не обязательно являются таковыми, и что Правительству США ничего не было известно об английских планах. Этот ответ русских совершенно не удовлетворил, и мне с трудом удалось договориться, что через двадцать четыре часа я дам исчерпывающие разъяснения. Что происходит, мы намерены воевать с СССР из-за «самостийной Украины», или поддерживать какую-то игру англичан?

Вашингтон – посольству США в Москве 
Настаивайте, что арестованные не состоят на службе в Армии США. Если не удастся опровергнуть факт их гражданства, объявим их наемниками, частными лицами, чей работодатель неизвестен. Также заверьте, что мы не имеем никакого отношения к британской авантюре.

Посольство США – Вашингтону 
Полагаю, что русские мне на слово не поверят. Чем я могу подтвердить? Пока что я ожидаю разрешения встретиться с пленными, чтобы удостовериться, что это действительно американцы.

Вашингтон – посольству 
Черт, да выскажете предположение русским, что эти «военнослужащие» на самом деле агенты СИС, действующие во исполнение приказа поссорить нас и Советы! И на встрече сумейте довести это до их тупых голов. Что если они поддержат нашу версию, то отсидев в ГУЛАГе сколько-то лет, или даже будучи обмененными раньше, они вернутся обеспеченными людьми. Иначе же – им не только будет опасно появляться на территории под американской юрисдикцией, но и их родным будет плохо. Мне вас учить такой игре?

ТАСС уполномочен заявить. 26 июня 1953 г. 
СССР во исполнение своих обязательств по Московскому договору, будет считать любую агрессию против Итальянской Народной Республики (включая ее заморские территории, дипломатические представительства, корабли и самолеты) как агрессию против себя. И окажет ИНР любую необходимую помощь, включая прямую военную.

Юрий Смоленцев.
Рим, 26 июня, вечер

Так как захват «Лючии» – это сейчас самое обсуждаемой событие в Италии, то на объявленную пресс-конференцию набежала толпа народа. Мероприятие проходило в большом конференц-зале «Гранд-отеля» (гостиница такого уровня – это место не только проживания важных персон, но и столь же важных переговоров). Для обеспечения безопасности в первые ряды посадили «своих», представителей коммунистических газет и радио. Ну и конечно, и снаружи, и в коридорах отеля, и у входа в зал, и в нем самом, бдили ребята в штатском из Корпуса народной безопасности и не меньше роты народных карабинеров. Над теми из них, кто стоял в самом зале, старшим был Марио, брат Лючии – гордясь важностью поручения, он суетился, бегал, командовал громко и без надобности. Что для службы не есть хорошо – но в чужой монастырь со своим уставом… И вряд ли англичане сумеют так быстро организовать теракт – ведь всего двое суток назад мы были в Севастополе, и никто, включая первых лиц, не знал, что судьба занесет нас в Рим.
– Синьора Смоленцева, проясните, пожалуйста, ситуацию. На «Лючии» было восстание наших плененных соотечественников – или, как утверждают англичане, всю работу сделал советский спецназ?
– Мне странно слышать такой вопрос, синьор. В сорок четвертом, когда Рим был освобожден от нацистов, по его улицам прошли парадом Гарибальдийские бригады с Советской Армией наравне. И никто тогда не спрашивал, чья заслуга, не высчитывал свою долю. Или же присутствующий здесь товарищ Луиджи Кремона может вспомнить, как немецкие каратели ворвались в его деревню, чтобы предать всех ее жителей страшной смерти за помощь партизанам – но рядом оказался отряд советского осназа. Мы победили, уничтожив врага – сражаясь плечо к плечу. И большего нам – не надо!
– Синьора Лючия, а вы были на том пароходе?
– До того я была на другом корабле – вы ведь знаете, что случилось в Черном море три дня назад? Нас, отобрав лучших, перебросили из Севастополя в Тобрук. Об остальном позвольте не отвечать.
– Синьора Винченцо, но все-таки… Неужели вам, женщине, пришлось отнимать жизнь у наших братьев во Христе? И вы делали это с удовольствием?
– Во-первых, синьор, я не видела среди негодяев ни одного брата во Христе. Скорее уж в аллахе, но я к мусульманской вере не принадлежу! Ну а бандеровская мразь так вообще поклоняется не Господу нашему, а его врагу. А во-вторых, и могу в том поклясться, ни один англичанин от меня не пострадал – пока что, и к моему великому сожалению!
– Госпожа Смоленцева, а что вы конкретно имеете против англичан? Я, как представитель посольства Великобритании, искренне сожалею о случившемся, а еще больше о невинной крови, которая при этом пролилась…
– Которую пролили такие как вы, мистер! Или с вашего одобрения и по вашему наущению. О мама миа, у вас еще хватает наглости спрашивать, что мы против вас имеем? Против нации воров и пиратов, не имеющей чести и ради своей выгоды оправдывающей любые преступления? Как вообще можно с вами говорить, когда вы нагло лжете мне в глаза?
– Госпожа Смоленцева, я бы попросил вас…
– Что попросили бы, мистер? Не называть воров ворами, а мерзавцев мерзавцами? Это ведь вы и ваши соотечественники уже успели объявить, что не было никакого пиратства, а всего лишь вынужденная попытка несчастных ливийцев бежать из-под коммунистического ига? Да, синьоры, вопрос ко всем присутствующим – кто может сказать, какому ужасному угнетению подвергается коренное население заморских территорий Народной Италии? В отличие от «диких туземцев» британских колоний. И эти несчастные ливийцы, вооружившись английскими автоматами, напали на наше мирное судно, убивая пассажиров и экипаж! Вот, посмотрите!
Тут Лючия извлекла из-под стола «стэн». Направив в потолок, передернула затвор привычным движением. Публика в первый миг отшатнулась, затем защелкали фотоаппараты.
– Этот экземпляр был в руках одного из пиратов! – выкрикнула Лючия. – Не беспокойтесь, синьоры, сейчас он не заряжен. Но такого оружия нет и не было у итальянской армии – зато есть у англичан! Кстати, на нем клеймо английской фабрики. А как вы, мистер, объясните, что «эти несчастные беглецы», захватив пароход, начали убивать и грабить беззащитных пассажиров, они насиловали женщин и убивали детей! Причем командовал ими – англичанин!
Британец разевал рот, как рыба, вытащенная на сушу. Затем он хотел что-то сказать, но моя женушка опередила:
– Ваши соотечественники были настолько глупы или наглы, что успели выразить нам протест и обеспокоенность по поводу судьбы некоего мистера Эванса, бывшего среди пассажиров «Лючии» и якобы убитого при ее освобождении. При этом совершенно не беспокоясь за его судьбу в тот период, когда пароход был во власти пиратов – синьоры, вы не находите, что это странно? Да, некий Абрахам Эванс есть в списке пассажиров – вот только отчего же вы, мистер, его поспешили похоронить? Может, оттого, что для вас это было бы наилучшим вариантом?
Тут Лючия плотоядно усмехнулась.
– Жаль, что мне было запрещено его убить. Ради того, чтобы этот Эванс мог дать показания на суде. В компании с неким Хассаном Сенусси, главарем пиратов. Кстати, этот Хассан является племянником и доверенным лицом Мухаммада Идриса, так называемого правителя Ливии – которого не так давно в Лондоне принимали как законного правителя. О святой Иосиф, как несправедливо, что самую большую мразь нельзя было убить там же – но ничего, по окончании его ждет веревка, ведь, как я знаю, это у мусульман считается куда позорнее, чем пуля?
– Синьора Винченцо, – голос из зала, – а вы не боитесь, что арабы объявят вас кровным врагом, как это у них называется, именем Аллаха?
Лючия рассмеялась.
– Мне уже был приговор от сицилийской мафии – и где теперь этот сраный дон Кало, дон Задница? Меня приговаривали бандиты из ОУН, те самые, что были в Черном море – их главарь, Василь Кук, сейчас соловьем поет в подвале Лубянки. Еще один приговор – да хоть десять, я-то переживу, а вот они…
– Синьора Винченцо, вы только что во всеуслышание сознались в преступлении, – не успокоился англичанин, – что вопреки всем международным законам, в мирное время, похитили британского гражданина, чья вина не установлена, с дружественной Британии территории. Это очень серьезное преступление, а Великобритания – это не какие-то бандиты или дикие арабы, она ничего не забывает и не прощает. Пройдут годы, десятилетия, изменится политическая обстановка. И очень может быть, вам придется за все ответить!
– За что ответить? – крикнула Лючия. – За то, что мы не хотим играть по вашим правилам, мистер? Поскольку, чтоб быть хорошим для вас, надо стать лошадью, которую вы запряжете и поедете. Отдать вам все наше богатство, уступить все права. Эта Ливия совершенно не нужна была вам еще пять лет назад, вы согласились ее вернуть Италии. Но в Киреинаке, восточной провинции, нашли нефть – и тут же возник из нафталина какой-то Мухаммад Идрис, которого вы тут же признали суверенным правителем Ливии. Как легко чужое обещать, мистер! Дали ему денег, оружия – или вы думаете, мы не знаем, что за банды собираются сейчас возле границы к востоку от Тобрука? «Отдайте нам Киреинаку с ее нефтью – и будете для нас хорошими». А этого вы не видали, мистер? – тут Лючия совершенно по-русски показала англичанину кукиш. Зал взорвался – кто-то аплодировал, кто-то строчил в блокноте, щелкали фотоаппараты, сверкали вспышки.
– Пиратов, захвативших «Лючию», прикрывал британский флот! Да и шли они в египетские воды! Когда же советский военный корабль пытался перехватить проклятых пиратов, англичане открыли по нему огонь – несмотря на поднятый сигнал МСС «преследую пирата», то есть ваш Королевский флот отлично понимал, что делает, но даже не пытался пиратство пресечь, а лишь следил, чтобы никто не мог приблизиться к судну – на котором пираты продолжали убивать, грабить, мучить несчастных пленников! А когда эти пленники наконец восстали, англичане тут же выслали десантный отряд, схвативший вовсе не пиратов, а тех, кто решился им сопротивляться! Мистер, напомните, что по английским законам полагается за морской разбой – петля на рее немедленно? Или по-вашему, это лишь за разбой, совершенный без вашего приказа – а если таковой есть, это совсем другое дело? Выбирайте, синьоры, какой вариант вам нравится больше – что Королевский флот не в силах поймать пиратов прямо у себя под носом, или что он является прямым соучастником и покровителем пиратов? Тогда поднимайте «Веселого Роджера» на мачтах своих крейсеров, так будет честнее!
Шум в зале усиливается. Итальянцы народ экспрессивный – пожалуй, англичанина сейчас еще бить будут, наплевав, что дипломат!
– Я еще не сказала, зачем проклятым англичанам понадобились наши соотечественники! – продолжает Лючия. – Сказано же, нет такого преступления, на которое не пошел бы англосаксонский капиталист ради своей выгоды. Как вам – Британия, покровитель работорговли? Не верите – и я не поверила бы, в каком веке живем? Но слово церкви не может быть ложью! Наши братья во Христе еще столетия назад трудились в тех землях, выкупая христианских пленников из мусульманского рабства, они и сейчас собирают сведения, в истинности которых сомнений нет. Рабство и торговля рабами в Африке не прекращалась никогда – лишь, когда пришли европейцы и покончили со средневековой дикостью, в неволю обращали исключительно чернокожих. Для которых, впрочем, не было разницы, трудиться на хозяина-араба, или на английской плантации под плетью надсмотрщика. Сейчас, когда народ Африки поднялся на борьбу против колонизаторов и пламя восстания пылает от Эфиопии до Мозамбика и от Занзибара до бельгийского Конго – к сожалению, наряду с повстанцами там множество банд, воюющих между собой. И чтобы получить оружие, эти банды продают на север, арабам, захваченных пленных. Черных пленных – ну а белым невольникам путь обратный. Церковь собрала множество фактов, что европейские женщины – это желанный товар в гаремах арабских шейхов, а белые рабы считаются шиком у черных главарей! И невольников гонят через земли, которые Англия считает под своим контролем – я хотела бы спросить вас, мистер, сколько и от кого получают ваши губернаторы, чтобы этого не замечать? А теперь, выходит, и Королевский флот в доле? И моего несчастного отца увезли в Александрию, как сказали, на английское правосудие, а в действительности, возможно, уже продали какому-то арабскому царьку? И вы еще хотите, чтобы я не называла англичан – мерзавцами, разбойниками, гнусным ворьем?
Что в зале творится – словами не описать. Братец Марио наконец сообразил – английского дипломата карабинеры поспешно выводят прочь. А моя женушка просто прекрасна в гневе – итальянская версия пламенной Долорес!
Хотя речь ее писали мы вместе. Дипломатично вставив слова про «повстанцев против колониализма» и «всякие банды», хотя на деле это одно и то же. Авеколисты (хотя сам вождь Авеколо никогда не был их верховным фюрером и вообще погиб еще в сорок четвертом, но он первым был, так название успело образоваться, для тех, кто «бей всех белых» – такой черный расизм) по Африке расползлись как саранча, тут огромную роль сыграл неудачный поход Муссолини «дранг нах Кейптаун», до самого юга не дошли, но до Кении и Танзании сумели – и в итоге в тех местах осталось и население, успевшее оружие подержать в руках, и масса этого самого оружия, при отсутствии прежних властей. Сейчас там творится жуть, как в Китае, англичане держатся в городах на побережье и вдоль железной дороги – а карательные экспедиции, начиная с британского «иностранного легиона» которым герр Достлер командовал, и заканчивая теперешними попытками умиротворения с воздуха и фугасно (а иногда даже и химически), привели к тому, что банды чернонациков разбежались и туда, где их прежде не было, например в Мозамбик и бельгийское Конго (поскольку ни Бельгия, ни Португалия сразу после окончания Великой войны сколько-нибудь значимой вооруженной силой не располагали – а «туземные» части бунтовали с необычайной легкостью). Так как, в отличие от Вьетнама, коммунизма там и близко нет – то мы тем черным повстанцам не помогаем совершенно. И грызутся там между собой черные «батьки атаманы» не на жизнь, а на смерть, составлять сейчас политическую карту Восточной Африки – это дело безнадежное и неблагодарное, тут вступления в какую-то деревню банды в сотню рыл хватит для появления на этой карте нового суверенного государства; но в целом же кровавый хаос на территории размером с Европу, цинично говоря, выгоден СССР, так как уменьшает у западного мира кормовую базу.
И про работорговлю – истинно. Она там и не прекращалась никогда – ну а теперь черные фюреры сообразили, что для войны много чего надо (можно, конечно, и луками со стрелами воевать, но с винтовками как-то сподручнее), и что оружие и боеприпасы можно получить, например, у арабов (давние контрагенты по работорговле) в обмен на пленных. Черная рабсила идет в нефтяные монархии Персидского залива – поскольку гордым воинам пустыни работать на нефтепромыслах, а также при строительстве и благоустройстве европейского вида городов, их Аллах не дозволяет (в наше время там индусы и пакистанцы вкалывали, пока саудовцы и кувейтцы получали от государства деньгу за сам факт своего гражданства). А вот белые рабы – и это, к сожалению, правда!
«Сорокалетний швед Хельге Хедендаль, по профессии бурильщик колодцев, заключил контракт на шесть месяцев и приехал в Саудовскую Аравию. Шесть месяцев превратились в годы. Он живет в глубине Саудовской Аравии и не может уехать – так как просрочена его виза. А денег на поездку в Джидду, чтобы продлить визу, у него не было, так как все, что у него с собой было, отобрали, идти же одному пешком через пустыню без гроша в кармане равносильно самоубийству. Два года Хедендаль работал в районе города Эт-Таифа, где почти совсем не было воды. Прежде чем бурильщик достигнет водоносного слоя, он должен преодолеть восьмиметровый слой скальной породы, а дневная выработка составляет от пяти до восьми сантиметров. Нередко бурение не дает результата: когда бур проходит скальную породу, вдруг оказывается, что под нею нет ни капли, и все нужно начинать сначала. В этих чудовищно трудных условиях, Хедендаль все же находил воду, но местным шейхам этого мало, они требуют все новых и новых колодцев, и несчастный швед работает лишь за кормежку и собственную жизнь. А когда он полностью обеспечит водой этот высушенный солнцем район и станет не нужен – очень вероятно, что его убьют. Как не раз уже угрожали ему фанатики, избивая, издеваясь, называя „неверной собакой“. Конечно, в правовом отношении он не совсем раб, но иначе не назовешь человека, которого каждый может оскорбить или убить, а условия его жизни еще хуже, чем у настоящего раба».
И про белых рабынь в гаремах – тоже соответствует истине. «Если местный житель встречает европейца, он обычно спрашивает, сколько тот заплатил за свою жену. И когда европеец отвечает, что не заплатил за нее ни копейки, он позорит не только себя, но и свою жену, ибо, раз ее отдали бесплатно, значит, у нее нет никаких достоинств». И «сам король Сауд однажды пожелал купить белую девушку за 700 тысяч франков (примерно 14 тысяч крон), чтобы один из его юных сыновей мог с нею позабавиться». То, что у нас в Чечне было в девяностые – тут овеяно вековыми традициями, никогда и не прекращалось. И дикарь, разъезжающий на «ролс-ройсе» внутри остается таким же дикарем.
Но это все лирика. А конкретика же в том, что пусть теперь английская сволочь попробует отмыться от наших обвинений! Которые в значительной степени истина – вот не поверю, что их губернаторы и власти ничего не знали, равно и в то, что они бесплатно закрывали на все глаза. Все эти обвинения появятся завтра в утренних газетах (в вечерних сегодня уже не успеют), и что тогда будет?!
При том что мы и так, редактируя текст и тезисы будущей речи, сильно поубавили экспрессии. То, что первоначально написала моя женушка, изобиловало такими итальянскими выражениями, сравнениями и эпитетами, что будь все истиной, англичан не приняла бы ни одна приличная тюрьма, опасаясь за нравственность сидящих там разбойников, убийц и бандитов. Но курирующий нас товарищ из посольства (невооруженным глазом было видно, к какой Конторе он принадлежит) сказал, что это чересчур.
И уже наедине я спросил жену, а при чем тут святой Иосиф, это ведь отец Христа был, в воинских талантах не замеченный? А Лючия, нимало не смутившись, ответила:
– Мой кабальери, так ведь Сталина тоже Иосифом зовут? А я не только итальянская католичка, но и русская коммунистка!

Посольство Великобритании в Риме – депеша в Лондон. 26 июня 
Макаронники совсем обнаглели, чувствуя за спиной дядю Джо с большой дубиной. Проклятая девка втоптала нас в грязь, и завтра это будет в итальянских, и не только, газетах. Но спустить это нельзя, иначе нас совсем перестанут уважать. Жду инструкций, что делать?

Лондон. Снова контора без вывески.
26 июня, поздний вечер

– Что будем делать, джентльмены? Мое мнение, итальянцев надо отпускать! Сам их арест был большой глупостью с нашей стороны.
– Желаете, чтобы они выступили свидетелями на процессе?
– Черт, да у итальяшек и так достаточно свидетелей! Не только наш эмиссар, и главарь «повстанцев», но еще и какое-то число пленных и уже вывезенных пассажиров. Вы вечерние римские газеты видели? А завтра это напечатают по всей Европе: «Детей выбрасывали за борт, женщин насиловали толпой». А Британия – не только в пособниках, но и организатором этого грязного дела. Нам так нужно это вываливание в навозе? Которым увлеченно займутся все наши конкуренты, не из моральных соображений, а ради лишних баллов себе.
– Если бы Королевский флот сделал все как положено…
– А при чем тут флот? Ошибкой было пытаться совместить две операции. В итоге два провала.
– Джентльмены, мне кажется, наша задача сейчас, не искать виновных, а придумать, как выпутаться из всей этой ситуации с минимальными потерями.
– Потери максимальные будут, когда Советы объявят нам войну и сюда упадет то же, что на Шанхайский порт. Кузены молчат?
– Прислали уж известный вам, ни к чему не обязывающий ответ. Можно понимать как «разгребайте свое дерьмо сами». То есть даже если на нас начнут падать русские бомбы, при заверении Джо, что больше ни к кому претензий нет – могут и не вмешаться. Или вмешаются – когда и если сочтут выгодным для себя.
– Французы уже заявили о своем категорическом нейтралитете.
– Так отпускаем итальянцев или нет? Поскольку это стоит в ультиматуме первым пунктом.
– Ну, если объявить все самоуправством некоей персоны… Бедный Сэм, он был истинным патриотом Британии.
– Все мы смертны. Но думаю, одной его головой не отделаемся.
– Еще кого-нибудь в отставку или с понижением в чине. Плюс официальные извинения Правительства Великобритании. И выплата компенсации пострадавшим. Ну, а итальянцев – можно, согласившись на их возвращение, тянуть время всякими мелкими формальностями?
– И что это нам даст? Отодвинете суд на неделю.
– За неделю многое может произойти. Острота упадет. Публика склонна забывать случившееся вчера. И еще неизвестно, что будет с аналогичным делом у кузенов.
– Эта проклятая девка не успокоится. А будет лить на нас все новые ведра грязи – и ее услышат, черт побери! Помните скандал с доном Кало девять лет назад?
– Найдите писак побойчее, и пусть они раскопают, что она вовсе не святая, а наоборот. Красивая женщина, да еще и актриса – вы верите, что у нее не было любовников? А на официальном уровне – после потребуйте у итальянцев маленькой уступки – чтобы она тоже принесла извинения за все, что сказала в адрес нашей державы. Это не мелочь, джентльмены, если она хоть в чем-то признает себя неправой, это принизит ее образ святой. А то, как пишут из Италии, ее там чуть ли не канонизировать готовы!
– А еще выдвинуть против нее официальное обвинение в Международном уголовном суде. За незаконное вторжение на чужую территорию и соучастие в похищении, а возможно, и убийстве британского гражданина.
– Вы это серьезно? Во-первых, нам совершенно не надо привлекать внимания к личности этого гражданина и тому, что он делал на «Лючии». Во-вторых, как вы представляете ее выдачу нам?
– Ну, если она будет столь опрометчива, что посмеет появиться на нашей территории. Или одного из дружественных нам государств. Если у модного дома, которым она заправляет, есть интересы и контрагенты в Париже. Может быть, это случится через пять, десять лет – но ведь незакрытое дело может лежать долго?
– Я далеко не уверен, что даже в таком вопросе французы пойдут нам навстречу. Они слишком боятся стоящих на границе русско-немецких орд, равно как и своих левых.
– Политическая обстановка может измениться через десять лет.
– А нам надо найти решение сейчас! Что решаем с итальянцами? Повторяю, Москва, Рим и Берлин совместно настаивают на их освобождении – и что без этого шага никаких дальнейших переговоров быть не может! А ее величество интересуется – эту ночь ей снова в бомбоубежище провести?
– Черт с ними, отпускаем! Малыми партиями – чтоб сохранить этот актив для дальнейшего торга. И показав в то же время нашу добрую волю и готовность к сотрудничеству – если отправить их в Рим на «комете», наша казна не слишком разорится? Тем более что это можно организовать в течение суток – зачем доставлять излишнее неудобство ее величеству?
– Тогда я телеграфирую русским, что завтра в полдень итальянцев погрузят в самолет, а к обеду они будут уже в Риме. И новая партия в следующий день. У нас пока не так много реактивных пассажирских лайнеров.
– Вопрос второй – что делать с сэром Мухаммадом? Он отчего-то считает, что это мы отдали его любимого племянника и наследника на заклание. И даже не просит, а требует, чтобы мы теперь любой ценой вытащили его, избавили от петли!
– И мы намерены что-то предпринять?
– А что мы можем сделать – сбросить на Рим десант? Для этого нет ни малейшей возможности. Разве что предложить обмен? Мы отпускаем итальянцев, они – этого Хассана и нашего эмиссара.
– Уже сказано, что жертвы пиратов предметом торга не являются. Будь макаронники одни, можно было бы поторговаться. Но у них дядя Джо за спиной. И мне кажется, что после блистательного провала кузенов в Черном море он совершенно не понимает шуток.
– Так не начнет же он войну прямо сейчас? Из-за каких-то итальяшек.
– А если все-таки начнет?
– Ливийский диктатор – это самая меньшая из проблем. Ему без нас некуда деться, и он это отлично понимает. Гораздо большая проблема, что освобождение Киреинаки придется отложить. Так как если завтра еще и армия, которую мы навербовали этому Мухаммаду, начнет вторжение, и русские вместе с итальянцами раскатают ее в блин – то они будут в своем праве в глазах всего мира и ООН.
– Понимаю, о чем вы беспокоитесь, но думаю, что даже в «Датч Шелл» должны понять, что такое форс-мажор. Или вы уже конкретные сроки и цифры им обещали?
Красноречивое молчание в ответ.
– Джентльмены, решение частных вопросов – это, конечно, дело важное и неотложное. Но как я понимаю, мы тут собрались для того, чтобы выработать стратегию. У нас сейчас карты не самые лучшие – но играть надо. То, что пока не может быть решено путем военным – может и должно быть достигнуто дипломатией. К которой я отношу также и формирование мирового общественного мнения – в настоящий момент оно против нас, но я думаю, мы это можем переломить? Почему мы должны оправдываться перед какими-то итальяшками – это уже признание нашей вины!
– А что вы предлагаете взамен? Замечу, что в глазах общественности итальянцы – это все ж европейцы. И полностью в своем праве, усмиряя бунтующих туземцев в своей колонии!
– Вызывали же возмущение публики зверства бельгийцев в Конго, еще полвека назад? Так и сейчас – вполне естественно, что пресса проявит живой интерес, а что, собственно, представляет собой эта страна, Ливия? И будет кстати, если окажется, что за время коммунистической тирании численность населения там вдвое сократилась – как на Мадагаскаре, при французском завоевании. Ну и конечно, как коммунисты запрещают мусульманскую веру, разрушают мечети, убивают служителей культа.
– Кочевники хоть и мусульмане, но мечетей не имеют. Это затруднительно, при их образе жизни.
– Ну где-то они ведь молятся своему Аллаху? И есть у них какие-то жрецы, шаманы – как это по-арабски? И что про это знает наш обыватель – главное, побольше описания кровавых коммунистических зверств! Перепишите хоть то, что было в войну, бросок Роммеля на Багдад – как немцы, заняв оазис, истребляли там все живое. Или фото, целые племена уничтожались химической бомбежкой.
– Будут ненужные ассоциации – с тем, что мы делаем в Танганьике.
– Применение химии против туземцев не запрещает даже ООН. Главное, побольше шума – у общественности должно создаться мнение, что у несчастных ливийцев не было другого способа бежать из коммунистического ада, кроме как захватить пароход.
– Вряд ли читатели поверят, что на границе Ливии и Египта коммунисты построили «линию Мажино». И что все желающие не могли просто убежать в мир свободы.
– А задачей героев, захвативших пароход, было не просто бегство! А привлечение внимания мировой общественности к истреблению несчастных ливийцев. Пресс-конференция на борту – где должны быть представлены доказательства, что итальянские комми относятся к местному населению хуже нацистов. И не было никаких зверств по отношению к пассажирам – написать, что по прибытии в египетские территориальные воды «Лючию» посетили представители британских властей, которые могут засвидетельствовать, что все пассажиры и экипаж были живы. После чего Королевский флот должен был защитить несчастных беглецов от преследования и уничтожения итальянскими карателями. Так как прибытие на место корреспондентов мировых изданий требовало времени, пароход был оставлен на якоре, под охраной эскадры Роял Нэви, причем с борта регулярно передавалось, что больных и раненых нет, запасы провизии и воды наличествуют, в помощи не нуждаемся. В ночь на 26 июня пароход неожиданно начал движение на север, к ливийским водам – после чего командование нашей эскадры решило, что «Лючия» захвачена итальянским десантом. Однако же наши коммандос обнаружили на пароходе лишь кучу трупов и раненых, а также подозрительную вооруженную толпу людей в штатском, после чего действовали строго по инструкции, взяв всех под арест и оказав пострадавшим первую помощь. Кстати, неплохо бы, чтобы наши медики официально подтвердили, что за все время «захвата пиратами» женщины и дети из числа пассажиров не подвергались никакому насилию. Что до числа тех, кто вписан в судовую роль, но отсутствует среди освобожденных – то об их судьбе следует спросить правительство Тольятти: кого еще русские головорезы похитили с парохода в ту ночь вместе с нашим гражданином, кого сейчас, без всякого сомнения, пытают в НКВД, требуя признаться в шпионаже? Вот это все должно в самый короткий срок появиться во всех подконтрольных нам газетах (не только британских), по радио прозвучать! И пусть уже макаронники доказывают обратное.
– А если они в ответ разозлятся окончательно? И даже не войну нам объявят, а решат, что для нашей сговорчивости полезно сбросить на Лондон то же, что на Шанхайский порт?
– А для того и необходима разрядка ситуации. В виде поэтапного возвращения пассажиров «Лючии». И нашего принципиального согласия на переговоры и уступки. А конкретику можно долго согласовывать и утрясать!
– Хорошо бы, чтобы кто-то из этих пассажиров попросил политического убежища. И подписал документ, подтверждающий нашу версию.
– Сделаем. И последнее. Имеет ли смысл сейчас направить кого-то для переговоров? В Москву, не в Рим – ясно ведь, кто решает.
– Это подождет. Ситуация пока еще под контролем.

Альфонсо Мазини, репортер.
26 июня, вечер

Только не спрашивайте, откуда эта форма коридорного! Никакой уголовщины, боже упаси, все законно! Просто синьор Кастеллано, помощник управляющего, в некотором роде мой должник. И сумел устроить, что всего на одну смену я вышел на подмену. Мне и раньше приходилось тут работать (в сорок девятом, и самым настоящим уборщиком, когда на мели сидел). Тогда и понял, насколько ценные сведения можно получить, наблюдая вблизи за постояльцами – ведь мелочь в «Гранд-отеле» не живет! И продать в диапазоне от светской хроники до политики и коммерции. Хотя это дело небезопасное – один раз уже подстерегли в темном переулке, слава мадонне, карабинеры мимо проезжали, так что отделался парой выбитых зубов и сломанным ребром.
Но что делать, если нравится эта работа? Репортер на вольных хлебах – это куда интереснее, чем в конторе сидеть или тем более за станком стоять. И вблизи посмотреть, как большие люди живут – и как мне никогда не удастся. Номер люкс тут на один день снять – это в разы дороже, чем мой заработок за месяц!
Так и бегаю, подай-принеси, тенью, на которую никто внимания не обращает. Кроме этих, в штатском, что по коридору ходят, и карманы у них характерно оттопырены. Хотя это надо совсем безголовым быть, чтобы против нашей Лючии что-то плохое замыслить – толпой ловить будут и до участка не доведут. Но я ведь ничего плохого – а хоть что-то увидеть, узнать. Тем более что русский язык понимаю – под Воронежем в плен попал, два года провел, и поработать пришлось, с русскими общаясь, а не только за колючкой сидеть.
Вышли, сама Лючия с мужем! Он тоже, конечно, герой, и сам папа его наградил – но вот для нас в Италии он всегда будет при нашей Лючии как принц-консорт. Она чем-то обеспокоена, он ее за плечи обнимает и говорит… Что-то про «твое первое настоящее дело». Неужели это правда – что теми, кто на пароход ходил, она командовала, а не он? Вот это сенсация будет, если хорошо расписать! И в утренние газеты еще успеет!

Мухаммад Идрис, эмир Ливии

Ай, какая женщина! Как моя Фатима – госпожа, воин, не рабыня. Полсотни верблюдов за такую не жалко. Вот уж кого бы не задумываясь второй женой взял! Чтоб мне наследника родила – раз Фатима бесплодна.
А после бы – зарезал. И за племянника любимого – и потому что нельзя такое оскорбление от женщины стерпеть! От мужчины-воина, более сильного и удачливого – все в руках Аллаха, это кисмет, судьба. А от женщины – позор на весь мой род, если кровью не смою! Сам не доживу – тому завещаю, кто моим наследником станет. Чтобы отомстил – иначе, если забудет, я с того света приду и душу выну.

Пьетро Винченцо.
29 июня

Первые два дня в британской тюрьме было очень плохо. Почти не кормили, из камер, тесных и душных, не выпускали, кроме как на допрос – где настойчиво требовали рассказать во всех подробностях, что случилось на «Лючии», дополняя слова бранью, угрозами и даже физическим воздействием. На третий день все переменилось – сначала принесли уже более-менее нормальный обед, а затем другой уже офицер в допросной сказал:
– Правительство Великобритании искренне сожалеет о случившемся инциденте. Завтра вы, синьор Винченцо, увидите свою дочь. Передайте ей, чтобы впредь она была более сдержанна в словах на публике.
И англичанин бросил перед Пьетро римскую «Мессандждеро» с позавчерашней датой. На первой странице газеты было крупное фото Лючии и два столбца текста.
– Чтоб она не рассказывала про нас сплетни с каирского базара, – произнес англичанин, – что мы продали вас в рабство африканским дикарям. В знак нашей доброй воли и гуманизма, вас отправят самолетом. Потому, пожалуйста, приведите себя в приличный вид – а то ваша дочь уверена, что у нас тут филиал гестапо.
Очень приятно было помыться и переодеться в чистое. Автобус (в сопровождении машин английской военной полиции) доставил тридцать шесть человек на аэродром. В их число входили все женщины (кроме троих – которые, как сказали англичане, находились в госпитале для поправки здоровья) и дети. Самолет был, реактивная «комета» – Пьетро уже слышал об этой революционной машине, позволившей связать пассажирскими рейсами Лондон, Кейптаун, Дели и Гонконг, но ему не приходилось видеть ее вблизи и тем более на ней летать.
– Специальный рейс, – сказал англичанин, сопровождавший группу, – ваша доставка обойдется британскому правительству в круглую сумму. Надеюсь, что вы останетесь довольны перелетом.
Присутствовали репортеры. И даже человек в серой сутане – представившийся отцом Максимилиано из католической миссии в Иерусалиме. Он подошел к Пьетро, благословил его и сказал:
– У вас прекрасная дочь, синьор Винченцо. Ею гордится сейчас вся Италия. И вы увидите ее всего через пару часов – в Риме уже готовятся к встрече.
Англичане оказались настолько честны, что даже вернули багаж, какой удалось найти после всех событий. Подвезли вещи уже на аэродром, так что вышла заминка, пока улетающие итальянцы искали свое. Пьетро не было жаль походного чемоданчика с минимально необходимым – обидно было лишь за деньги, честно заработанные на буровой. Правда, британцы, вернув пассажирам паспорта, приложили по двадцать фунтов, «компенсация за все». Ну вот, всех просят на посадку – можно уже лететь!
– Поганый макаронник, – услышал вдруг Пьетро, – шлюшке своей передай, что если она в следующий раз нам попадется… Устроим ей брачную ночь с целым батальоном, а затем личико подрихтуем, исправим красоту.
Сержант военной полиции, здоровенный и наглый. Вроде бы даже один из тех, кто избивал Пьетро на допросе.
– Что, итальяшка, обиделся? А ты попробуй, ударь меня, хочешь ведь? Дай мне законный повод тебя прессануть.
Пьетро лишь плюнул. Хотел в лицо, попал на мундир, сержант был выше его на целую голову. Англичанин радостно оскалился и взмахнул резиновой дубинкой.
– Прекратить! – приказал офицер. И, оглянувшись на репортеров с фотоаппаратами и отца Максимилиано, добавил: – Трое суток ареста, идиот!
У Винченцо была рассечена голова, кровь заливала лицо. Откуда-то появился врач, обработал рану, наложил повязку. Офицер сказал:
– Кажется, вы сами себя наказали за свою оплошность, синьор Винченцо. Не можем же мы отправить вас в таком виде, что в Риме скажут? Полетите следующим рейсом. А ведь могли бы свою дочь увидеть уже сегодня!
Пьетро смотрел, как самолет взлетает – и успел еще крикнуть кому-то: «Передайте моей дочери, что у меня все хорошо!» Можно сказать и так – ведь не убили и не искалечили?
Назад отвезли уже не в тюрьму, а в дешевую гостиницу, где были и оставшиеся пассажиры и экипаж «Лючии». У входа стояли полицейские и никого не выпускали – но все же тут было куда лучше, чем в камере. Можно было подождать еще несколько дней – когда англичане расщедрятся на следующий самолет?

Лейтенант Филдс, командир звена
81-й истребительной эскадрильи ВМС США, авианосец «Корал Си»

Все было как положено, сэр! Взлетели на перехват – англичане предупредили, что это их рейс, но удостовериться надо, и отработать учебно-боевую задачу. Навели нас по локатору хорошо – сейчас сблизимся, крыльями помашем, продемонстрируем кузенам нашу воздушную мощь, и домой!
Дистанция была где-то с две тысячи ярдов. Видимость хорошая – день, облачности почти нет. Я хорошо все видел – «комета» взорвалась изнутри! Сначала в средней части фюзеляжа вверх полетели обломки. Потом фюзеляж изогнулся, и хвостовая часть сразу за центропланом оторвалась, из дыры посыпались пассажиры и мелкий мусор, затем отвалились нос и концы крыльев, и обломки мгновенно были охвачены огнем. Все это произошло в течение где-то двух-трех секунд. Нет, пожара с самого начала не было, по крайней мере видимого дыма и огня.
Никаких других самолетов в пределах видимости не было. Зенитного огня никто не вел, и ракетный снаряд с земли мы бы заметили. Но не было ничего. Я сразу доложил на КП, указал место – да они и сами должны были видеть на локаторе.
Больше мне по существу дела сказать нечего, сэр!

Лючия Смоленцева

Английская мразь! Гнусные твари! Кто сказал, что «джентльмен умеет проигрывать» – другому джентльмену, может быть, но мы для них, выходит, как недочеловеки для нацистов. И еще смеют «сожаление выражать», поганые убийцы, пираты и ворье!
Я не рыдала, не падала в обморок. Помня, чему меня учила Анна – если тебе плохо, плакать должна не ты, а те, кто в этом виноват. Сначала я думала, что мой отец погиб – но буквально через четверть часа из Египта сообщили наши братья из святой миссии, что в последнюю минуту перед вылетом отца «на прощание об английском гостеприимстве» зверски избили английские солдаты. После я увижу и фотографии, как он лежит на земле, лицо в крови – а какой-то британский скот в мундире заносит над ним дубинку. И эти снимки, переданные по фототелеграфу, увидит вся Италия в вечерних газетах!
Вы спрашиваете, синьоры, что я могу сказать по этому поводу? Есть нации, как и люди – которые никогда не будут честно вести с вами дело, пока вы не приставите ствол к их лбу! Что еще можно сказать о стране, где пираты считаются национальными героями, а все крупные состояния основаны на разбое и грабеже!
Английская сволочь должна заплатить нам за все! По справедливости!

«Фигаро», Париж. Карикатура 
Персонаж с лицом британского премьера машет рукой пассажирам, поднимающимся в самолет, держа за спиной в другой руке бомбу с уже дымящимся фитилем, которую сейчас подложит в открытый багажный люк.

Штаб СИС в Лондоне – отделению в Каире 
Что происходит? Кто отдал приказ на ликвидацию итальянцев?

Каир – Лондону 
Это не наша операция. Предполагаю технические неполадки. Или грязную игру кузенов – что там делали их истребители в момент катастрофы?

Вашингтон, Госдепартамент – Лондону, Форин Офис 
На ваш запрос официально заявляем, что ВМС США непричастны к гибели вашего самолета. Истребители хотя и сближались, но огня не вели. Удивлены резким тоном вашего обращения, неуместным в дипломатической переписке между великими державами.

Посольство Великобритании в Москве – в Лондон 
Был вызван в советский МИД с вручением ноты. Абсолютно достоверно, что СССР и Италия выступают единым фронтом. Русские требуют исчерпывающих разъяснений. В их словах я также услышал намек, что Бомбы, превосходящие шанхайскую, и на носителях, не перехватываемых ПВО, уже нацелены на Британию. Это война или пока нет?

Из аналитической записки.
Пометка «лично тов. Сталину», гриф «Рассвет»

Несмотря на то что Уинстона Черчилля отговаривали от участия в выборах 1945 года члены его же семьи и даже некоторые из соратников по консервативной партии, он сумел убедить партийное большинство в беспроигрышности своей кандидатуры в такой мере, что вся предвыборная программа консерваторов была построена исключительно вокруг его личности военного вождя. Совершенно не учитывая, что для населения Великобритании с завершением войны на первый план выходят экономические проблемы – план решения которых был у лейбористов. В итоге консерваторы проиграли выборы с катастрофическим отставанием. Черчилль сам назвал Эттли в качестве лучшего преемника на посту премьера.
Лейбористскую политику после 1945 года в Британии называют «английским социализмом». Были национализированы ведущие отрасли промышленности (угольная, сталелитейная, газовая, железные дороги, гражданская авиация, электроэнергетика, коммунальное хозяйство, Банк Англии). В два с половиной раза увеличились расходы на социальную защиту – пенсии по старости, инвалидности, потере кормильца, детские пособия, проведена школьная (всеобщее бесплатное среднее образование) и медицинская реформы. Было построено свыше миллиона жилых домов. Однако эта весьма популярная политика в значительной части обеспечивалась заемными средствами (в «мире Рассвета» – план Маршалла, у нас – целевые американские кредиты). В итоге, манипулируя кредитным рычагом, США влияли на внешнюю политику Великобритании. Которая поначалу была в целом осторожной и взвешенной – предоставлена независимость Индии, с минимальным вмешательством во внутрииндийские войны (впрочем, Британия не имела на большее ни сил, ни финансов – в «МР» аналогично невмешательство в индо-пакистанскую войну). Были значительно сокращены военные расходы, уменьшена численность армии и флота (причем продаже подлежали даже новейшие корабли, как авианосцы типов «Колоссус» и «Маджестик»). В то же время к началу пятидесятых средств на проведение прежней политики стало не хватать – следствием чего стала инфляция и рост бюджетного дефицита. Однако же правительство Эттли пока еще сохраняет значительную популярность в глазах большинства англичан.
Уинстон Черчилль, после ухода с поста премьера, короткое время (до января 1946 года) занимал пост представителя Британии при ООН, затем вел частную жизнь. Официально считаясь лидером консервативной оппозиции, он был в этом качестве неактивен, нерегулярно посещал парламентские заседания. В то же время интенсивно занимался лекционной и литературной деятельностью (в 1948-м вышел первый том его «Истории Второй мировой войны»). Сделал ряд крайне агрессивных публичных заявлений в самой различной аудитории (в «МР» Фултонская речь, у нас – призыв к США «решить навсегда проблему коммунизма самыми решительными методами, в противном случае через десять-двадцать лет они решат проблему нашего существования», опубликованный в том же 1946 году в интервью газете «Вашингтон пост»). В то же время во время Китайского кризиса 1950 года выступил с реалистической позицией, что «Атлантический оборонительный союз (аналог НАТО в „МР“) никого не защищает, зато несет угрозу втягивания нас в абсолютно ненужную войну, и потому для Европы – бесполезен и даже опасен». Тогда же публично высказал (лекция в Оксфорде, ноябрь 1950-го) идею Второй Антанты, оборонительного военного союза Англии, Франции, малых стран Европы – но без участия США.
Что вызвало ответную американскую реакцию на выборах 1951 года. В «МР» эти досрочные выборы были вызваны участием Британии в Корейской войне и, как следствие, ростом военных расходов, что повлекло снижение «социалки» и заметное ухудшение положение простого народа. У нас – аналогично, рост военных расходов после Китайского кризиса 1950 года, в связи с требованием США «Британия беззащитна перед лицом коммунистической угрозы». Были увеличены ассигнования на армию и флот (численность которого выросла за счет введения в строй кораблей из резерва). Возросло английское военное участие в подавлении национально-освободительной борьбы народов Африки (восстание авеколистов), вплоть до массированных бомбежек (в том числе и химическими боеприпасами) значительных территорий. Компенсировать возросшие военные расходы предполагалось очередным кредитом от США – однако при предоставлении его Вашингтон выдвинул ряд политических условий. Одним из которых было категорическое недопущение кандидатуры Черчилля к участиям в выборах (в «МР» он победил, снова став премьер-министром – у нас пост премьера и парламентское большинство остались за лейбористами, так как кризисные явления в экономике и внутренней политике Британии были меньше).
У нас итогом стало сохранение за Черчиллем его поста представителя при ООН (который он вторично получил в мае 1950 года) – «подальше от Лондона и политических игр». Следует отметить, что это положительным образом сказалось на его здоровье – в «МР» он перенес три инсульта (первый в 1950-м, из-за напряженной подготовки к досрочным выборам – а на лето 1953 года даже частичный паралич), у нас же есть информация лишь об одном, в 1951 году, не сильно снизившем его работоспособность. Также следует отметить, что его антисоветские высказывания никогда не выдвигались в официальной форме, зато его биографы отмечают характерную для него черту – подбросить собеседнику или аудитории идею, чтобы увидеть ответную реакцию.

(Заметка на полях рукой Сталина: «Кажется, это после назовут „троллинг“?» )

Однако же в том, что касается отношения к колониальным народам, следует принять за истину его слова: «Я не считаю, что собака на сене имеет какое-либо право на сено, даже если она очень долго на нём лежала. Я не признаю за ней такого права. Я не признаю, например, что большая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или чёрным аборигенам Австралии. Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям, потому что более сильная раса, более высокоразвитая раса, более мудрая раса, скажем так, пришла и заняла их место», – так как они подтверждались всеми последующими действиями. В то же время нет достоверных свидетельств о причислении им к «отсталым народам» русских, равно как и его поддержки существующих в определенных кругах английского, а особенно американского истеблишмента, взглядов, что «славянская раса – это не белая раса». При отсутствии точных данных о его умственном состоянии сейчас, прежде он был здравомыслящим реалистом в отношении СССР – известна его фраза (лекция в Цюрихском университете, октябрь 1950-го): «Варвары с Бомбой в пятьсот килотонн, которую они могут сбросить вам на голову, – это очень даже цивилизованная нация». Что сочетается с крайней агрессивностью по отношению к отсталым народам – именно Черчиллю приписывается авторство идеи, что «бунтующих туземцев дозволено травить химией, как клопов и тараканов», и что на «дикарей» не распространяются никакие правила ведения войны.
Также он убежденный фанатик (даже идеалист) Британской империи, «над которой не заходит солнце». И даже предлагаемые им шаги, на вид по демонтажу этой империи, в реальности служат ее укреплению, с переходом в другое состояние (так называемое Содружество Наций), где метрополия будет полностью контролировать экономику, финансы, внешнюю политику формально независимых бывших колоний – присваивая себе весь доход и оставляя местным властям текущие расходы.
Он – прирожденный военный вождь, «кризис-менеджер». Но не руководитель мирного времени. И проблематично, понимает ли это он сам. Потому следует ожидать – Британия (правительство, парламент, электорат) пойдет за ним в вопросе «принять критическое решение, найти выход здесь и сейчас», но не поддержит в долгосрочной политике.
По той же причине представляется крайне маловероятным объявление им войны СССР (особенно в условиях фактической изоляции Британии). Несмотря на меры, принятые после 1951 года, британская армия, флот и ВВС не достигли даже уровня 1945 года. Флот сокращен более чем наполовину (правда, значительная часть кораблей поставлена на консервацию, в резерв), перевооружение авиации на реактивные не завершено из-за недостатка средств (новейшими истребителями «Хантер», которые с натяжкой могут быть названы аналогом МиГ-15, оснащена едва четверть истребительных эскадрилий, до тридцати процентов имеют «вампиры» и «метеоры», реактивные первого поколения, оставшееся, почти половина, это поршневые машины; бомбардировщики «Канберра», примерный аналог наших Ил-28, состоят на вооружении большинства бомбардировочных эскадрилий в метрополии, однако имеется большое число устаревших бомбардировщиков, задействованных в колониальных войнах – точные числа см. в Приложении). Сухопутная армия Великобритании численно и качественно уступает даже Фольксармее ГДР – при том, что четверть ее сил находится в колониях и при войне в Европе, быстро попасть в метрополию не могут.
Ведется разработка собственного ядерного оружия. В «МР» Великобритания испытала Бомбу в октябре 1952 года. У нас, из-за финансовых и технических трудностей, ожидается август-сентябрь текущего. Причем носителями, из существующих, пока могут быть лишь бомбардировщики «Ланкастер», безнадежно устаревшие и уязвимые для нашего ПВО. Программа «V» (реактивные бомбардировщики «Вэлиент», «Виктор», «Вулкан») пока находится на начальной стадии – лишь первый из названных самолетов (первый полет – июль 1951-го) официально принят на вооружение, но в строевых частях пока отсутствует. В то же время на территории Великобритании находятся силы Стратегического бомбардировочного командования ВВС США (свыше ста В-47) с ядерным оружием. И остается открытым вопрос о возможности передачи Британии техники и вооружения от США.
Общий вывод – Черчилль на войну не решится. Хотя может угрожать войной «со всем западным миром».

Уинстон Черчилль.
Из мемуаров. Опубликовано в 1967 году

Летом 1953 года я занимал пост представителя Великобритании при ООН. Эта должность, формально равная министерской и предполагавшая значительную ответственность, в то же время не слишком много значила во внутриполитической жизни, так как большую часть времени я должен был находиться в Стокгольме, при штаб-квартире Организации Объединенных Наций. Однако я, как истинный патриот Британской империи, делал все от меня зависящее, для этой империи блага.
Да, империя переживала далеко не лучшие свои времена. Подобно старому воину, не побежденному в битве, но бессильному перед возрастным недугом. Всего сорок лет назад, перед прошлой Великой войной, мы были первой державой мира – и выиграв ту войну, оказались не в состоянии поддерживать прежнюю мощь по финансовым причинам. То же самое повторилось в следующую войну – и самым болезненным для нас была потеря Индии, этой жемчужины Британской короны, приносившей в нашу казну значительный доход. Наши доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка – по итогам войны в торговом отношении были переориентированы на США. Вот где сказалась еще предвоенная экономия на Королевском флоте, оказавшемся в итоге не способным обеспечить поддержание коммуникаций в мировом океане в сложное военное время! Африка была охвачена смутой авеколистского мятежа, подавить который так и не удавалось. Фактически мы имели сейчас лишь промышленность самой метрополии. Для нас были потеряны рынки Восточной Европы, а на оставшейся части европейского континента (за вычетом «красной» зоны) мы испытывали сильнейшую конкуренцию американских товаров, и эта свобода торговли, убыточная для нас, была закреплена Атлантической хартией, «ничего личного, только бизнес».
Беда была в том, что свободный западный мир, противостоящий коммунизму, не был единым. И виной тому в значительной мере был американский эгоизм по отношению к своим же союзникам, это в полной мере испытала на себе Франция, но и наша империя столкнулась с наглыми посягательствами США на нашу «территорию охоты» и источники дохода. Одним из которых был Суэцкий канал – прибыль от него делилась пополам между нами и французами. И именно американцы (а не русские коммунисты!) вели в Египте тайную и подлую игру, итогом которой должна была стать революция, свержение законного короля Фарука, установление режима, сходного с «банановыми республиками» Латинской Америки, (во всем зависимого от США), национализация им Суэцкого канала – и немедленное признание Соединенными Штатами этого беззакония, по образу и подобию Панамы 1903 года. И эта грязная игра не только не прекратилась с началом Ливийского кризиса – напротив, американцы усмотрели удобную возможность урвать кусок для себя!
Был ли этот кризис предрешен? В мировой политике нет места сентиментальности. Зато главенствует подход «реалполитик» – когда я рассматриваю чужое богатство как оскорбление, если не могу сделать его своей добычей. После того как в итальянской Киреинаке нашли нефть, очень многие влиятельные люди в Британии считали, что Господь был слеп, отдав это сокровище каким-то итальяшкам, когда рядом находились гораздо более достойные (и нуждающиеся в деньгах). Тем более что труды авторитетных историков Великобритании показали, что эта провинция исторически всегда тяготела к Египту, а не к Триполитании, а значит, должна рассматриваться как его неотъемлемая часть. Этого хотел и свободолюбивый народ Киреинаки, угнетаемый коммунистам, насаждающими повсюду порядки, враждебные мусульманской вере, исповедываемой большинством местного населения. Потому долг Британии перед человечеством и цивилизацией был поддержать ливийских повстанцев и их вождя, Мухаммада Идриса, сражающегося за свободу своей страны еще с времен, когда эта земля принадлежала Османской империи.
Был ли инцидент в море у Тобрука пиратством? Сложный вопрос – формально, конечно, да, но позвольте спросить, кем тогда были Дрейк, Морган, Кавендиш, Рейли, Фробишер – герои, верно служившие Британии, поднявшие ее к европейским высотам? Лично я считаю, что служение своему народу оправдывает многие из поступков, которые в других обстоятельствах подлежали бы бесспорному осуждению. А чрезмерная восточная жестокость при этом – что вы хотите, восток есть восток!
Я не буду здесь разбирать действия Королевского флота – эти герои честно исполняли свой долг. А расскажу лишь о той роли, которую повезло сыграть мне. Из Стокгольма я внимательно следил за развитием событий, имея достаточно информации. И когда я узнал о гибели самолета, то первой моей мыслью было талейрановское «это хуже чем преступление, это ошибка!». Замечу, что в то время ядерное оружие считалось еще не средством глобального сдерживания, а вполне рабочим инструментом войны. СССР, а за ним и ГДР решительно поддержали Италию – и не было сомнений, что прочие страны восточного блока к этому присоединятся. В то же время США уклонялись от ответа на вопрос, выполнят ли они свои обязательства, если Британия подвергнется нападению, а Франция открыто заявила о своем категорическом невмешательстве – больше того, в случае начала военных действий французская территория и воздушное пространство будут закрыты для наших вооруженных сил! И казалось, вот-вот станет реальностью вековой кошмар Британии – война с сильной европейской коалицией, без союзников и господства на море! Не будет преувеличением сказать, что мы были в гораздо более опасном положении, чем летом сорокового года. И даже в лучшем для нас случае, если США все-таки вмешаются в войну (а это бы случилось – вряд ли в американские планы входил бы переход Суэцкого канала под русский контроль), и даже если они одержат победу, через несколько лет – что станет с нашей метрополией, подвергшейся множественным атомным ударам, за которыми с высокой вероятностью последует советско-германское вторжение? Даже если в итоге Америка принесет нам свободу, о прежней роли одной из великих держав нам придется забыть!
В то же время оставалась надежда, что и русские не считают войну единственным вариантом. Что давало шанс на успех переговоров. События развивались чрезвычайно быстро, нельзя было терять ни часа времени – пока не начали падать бомбы. Кто с нашей стороны мог взять на себя ношу участия в дипломатическом торге? Имел достаточно опыта, авторитета – для беседы на уровне не министров, а первых лиц? Я полагал, что Сталин снизойдет до личной беседы со мной, а не пришлет кого-то взамен. Ну и географически Стокгольм ближе к Москве, чем Лондон.
Мне потребовалось лишь два телефонных разговора – с премьер-министром и с ее величеством. Утром 30 июня я уже вылетел в Москву. И еще до файв-о-клока (пятичасового чая) имел разговор с русским вождем. Сталин для своих семидесяти четырех лет выглядел и держался еще очень хорошо. Создатель, строитель и правитель Второй Российской империи (как бы ее ни называли, но суть ясна – особенно с учетом последних административных изменений). Искренне надеюсь, что век ее будет недолгим – и ничего личного, при всем моем уважении к русским, голый прагматизм: так сложилось исторически, что европейская политика Британии всегда была построена на противовесах и балансировке между несколькими центрами силы. Хотя именно следствием ее был и приход Гитлера к власти – русские убеждены, что он был взращен против них, но тогда, в тридцать третьем, СССР был еще недостаточно силен, чтобы приниматься нами за главную угрозу, французы были нашим главным конкурентом в Европе и беспокойства доставляли не меньше. И казалось логичным немного усилить Германию как общий противовес, дав ей сильного национального лидера и позволив слегка вооружиться – хотя я уже тогда предупреждал, что процесс легко может выйти из-под нашего контроля! Мюнхен 1938 года был пределом наших уступок – но Чемберлен, восклицая после «я принес в Европу мир на десятилетия», грубо ошибся, считая Гитлера нашим послушным псом. У пса хватило наглости выйти из повиновения и броситься на хозяина – но не хватило силы его загрызть. Однако чем это кончилось не только для Германии, но и всего мира? Тем же, что будет сейчас, если мы не договоримся – только последствия будут гораздо тяжелей. Если в тридцать девятом Германия, Италия и Япония безнадежно уступали противостоящему им свободному миру по военному и экономическому потенциалу и мобилизационному ресурсу – то сейчас силы были почти равны. Причем коммунистический блок мало зависел от морских коммуникаций и был трудноуязвим для стратегических бомбардировок – а значит, гипотетическая Третья мировая война могла затянуться на долгие годы.
Я начал именно с изложения этого факта. Поскольку быстрая победа коммунистического блока была столь же недостижимой, как и для нас его поражение. Не подлежало сомнению, что красные армии быстро займут то, что осталось от Европы, возможно даже, захватят британскую метрополию, а также продвинутся в Азии, оккупируют весь Китай и, вероятно, даже и Японию. После чего вам придется взять долгий перерыв (возможно, на десятилетия), чтобы переварить проглоченное – пока Соединенные Штаты будут наращивать свою военную мощь. И война превратится в войну между полушариями планеты, и перед бедствиями, что обрушатся тогда на человечество, померкнут самые мрачные фантазии Уэллса. Мир нужен всем – и к счастью, если до начала прошедшей Великой войны успело вырасти поколение, предыдущей войны уже не помнящее, то сейчас подавляющее большинство электората и у нас и у вас еще не забыли ужасные страдания совсем недавних военных лет. Когда Лондон вошел в историю как столица воюющего государства, дольше всего подвергающаяся вражескому воздействию – некоторые кварталы после немецких бомбежек были похожи на разрушенный Сталинград.
В ответ на мою пафосную речь, русский вождь усмехнулся и сказал, что Уэллс даже в фантазии не предвидел многого. У него упадок цивилизации вследствие войны связан лишь с гибелью носителей знаний и культуры. В то время как радиация, возникающая при массированном применении атомных бомб, отравит землю и воду, ядовитым станет выросший хлеб, а также молоко и мясо домашнего скота. И люди, кто получит большую дозу, умрут сразу. Меньшую – будут умирать в течение месяцев и годов. Совсем малую – станут умирать в возрасте тридцать, сорок лет, рождая на свет больных детей.
– Поинтересуйтесь судьбой «радиевых девушек» – которые на военных заводах в Нью-Джерси еще в Первую мировую войну красили светящейся краской, на основе солей радия, циферблаты часов и авиационных приборов. Это были, как правило, совсем молодые и здоровые женщины – и многие из них умерли в течение нескольких лет. А здоровью выживших был нанесен огромный вред. Однако нескольким девушкам удалось найти хороших адвокатов, и был судебный процесс 1928 года, получивший достаточную огласку. В итоге пять девушек – лишь пятеро из нескольких тысяч работниц! – получили от фирмы «Юнайтед Стейтс Радиум» по десять тысяч долларов единовременно и ежегодную пенсию в шестьсот долларов до конца жизни. В будущей же атомной войне радиационное воздействие на население в том числе и невоюющих стран будет гораздо сильнее – ветер и осадки не разбирают национальных границ.
– Но тогда вам следует учесть пути атлантических циклонов, – тут же ответил я. – При применении вашего сверхоружия, подобно шанхайскому, по нам, куда полетит отрава? Вряд ли жителям Ленинграда, где мы с вами встречались десять лет назад, понравится постоянно ходить в противогазах и умирать в тридцать лет.
– Мир – это хорошо, – произнес Сталин, – но что бы вы сказали про того, кто нанес вам ущерб наглым разбоем и пиратством, а после предлагает простить и забыть – ради мира? А завтра повторит свою выходку – ведь можно! Мы не жаждем войны – но мы ее и не боимся, когда возникает нужда, защитить себя и своих друзей. К тому же – вам известно об американском предложении «войны ограниченной», например пределом Средиземноморского бассейна или иными географическими рамками, которые будут обговорены? Внутри которых воюем, с применением атомного оружия или без такового, это надо у товарищей метеорологов спросить, куда радиацию понесет. А вовне – мир. И вам к такой картине не привыкать – не ваши ли корабли, во исполнение так называемого Навигационного акта (принятого исключительно вашим парламентом, не было тогда никаких ООН), в открытом море захватывали торговые суда прочих стран, после чего их груз продавался в Лондоне с аукциона? Если это не пиратство, то что? Войны может не быть, только если виновная сторона признает свою вину, накажет конкретных виновников и выплатит компенсацию. Но об этом пока я не услышал от вас ни единого слова!
Проклятые янки! И лягушатники! Ведь при таком варианте «ограниченной войны» у нас на том театре нет баз! Мальта (которая, скорее всего, будет захвачена в первые же дни), Гибралтар (который тоже долго не продержится, если учесть, что Испания явно тяготеет к русским) и Египет, снабжение которому придется вокруг Африки возить! То же самое было в сороковом – когда против нас в Средиземноморье были исключительно итальянцы. Но даже ограниченных немецких сил в сорок первом хватило, чтоб создать для нас чрезвычайно опасную ситуацию, на волоске все висело – если бы рейх сумел бы снять с Восточного фронта больше, чем один авиакорпус Рихтгофена, и найти больше войск, чем четыре дивизии Роммеля, то все бы рухнуло еще тогда, как случилось в сорок третьем. Когда в России установилось затишье после Сталинграда, на Днепровском валу, то страшный Роммель (сейчас сидящий в Берлине на посту командующего Фольксармее ГДР) дошел до Багдада! Сейчас же наивно надеяться, что (при нейтралитете французов) фронт в Дании, Бельгии и Голландии свяжет большое число русско-немецко-итальянских войск – а значит, Египет мы не удержим.
Вот только какая роль в этом США? Неужели правда, что Насер, которого мы спасли от виселицы за его участие в Арабском легионе СС и поставили командовать «армией свободной Ливии», был замечен в контактах с ЦРУ? И он сохранил связи в Королевской армии Египта. И русским не дадут войти в Каир – сначала туда ворвется взбунтовавшаяся банда Насера, поддержанная мятежными египетскими частями, а затем будет провозглашена республика, или военная диктатура, тут же признанная США, зачем еще в Александрии их эскадра стоит? Высадка американских войск – «русские, а с вами мы не воюем», и превращение Египта в де-факто подобие Панамы, могут и зону Суэцкого канала по тому же примеру своей юрисдикцией объявить. Вопрос – успели ли янки с русскими договориться?
– Мистер Сталин, уверяю вас, что британское правительство не имело никакого отношения к захвату «Лючии». Да, мы поддерживали и поддерживаем освободительную борьбу ливийского народа. Но мы не можем отвечать за каждый акт протеста доведенных до отчаяния повстанцев!
– В таком случае, мистер Черчилль, как вы объясните показания главы пиратов, некоего Хассана Идриса, и кстати, племянника «короля Ливии» – о том, что приказ на пиратский захват парохода он получил именно от своего дяди? – усмехнулся Сталин. – Больше того, именно ваш сэр Мухаммад, проживающий сейчас в Каире в отеле «Виктория» под охраной британской военной полиции, представил ему мистера Эванса как представителя британской разведки. А как вы объясните действия Королевского флота, фактически выступившего защитником пиратов? Самовольством некоего ответственного лица и ситуацией, вышедшей из-под контроля? Простите, но нас это абсолютно не интересует – это ваши внутренние дела. Мы видим лишь факт – что некие лица, находящиеся под вашим покровительством, совершили преступление по отношению к нашим друзьям. А дальше возможны только два варианта – или вы принимаете на себя всю ответственность за действия этих лиц, или выдаете виновных, платите компенсацию пострадавшей стороне и заключаете договор о предотвращении подобных случаев в будущем.
– Простите, мистер Сталин, но разве вы не в курсе, как иногда выбиваются подобные признания?
– Именно потому мы и настаиваем на самом тщательном расследовании. Вплоть до Международного уголовного суда при ООН. И я не вижу причин, по которым вы должны чинить препятствия этому следствию – если только не были организаторами всего этого грязного дела. Вы утверждаете, что Мухаммад Идрис, отдавший приказ, сделал это без вашего ведома? Тогда, если только ваше правительство постфактум не берет на себя ответственность за его действия – выдайте его нам, и мы его сами накажем. Иначе же…
– Иначе – война?
– А разве Британия не сочла бы за «казус белли» пиратское нападение в мирное время на свой пассажирский пароход с убийствами пассажиров и команды? Какое наказание за пиратство положено по английским законам, принятым, если я не ошибаюсь, еще в шестнадцатом веке и не отмененным до сих пор? И предусмотрено ли в этих законах смягчающее обстоятельство «борьба за свободу своего народа»? Так и у нас – есть предел, дальше которого отступать нельзя.
– «Кто тронет нашего, тот умрет»? Однако же американцы стерпели от вас Шанхай.
– Что поделать, мистер Черчилль, слишком большие потери понесли мы в минувшей большой войне. И теперь никак не можем позволить, чтобы кто-то даже мечтал поднять руку на нас или наших друзей.
– Французы в аналогичном положении решили, «пусть лучше нас завоюют, чем снова Верден». Как подобает цивилизованным европейцам.
– И получили в итоге и рабство, и Верден вместе. А кто вам сказал, что русские – это европейцы? Мы не Европа и не Азия, мы – сами по себе. Наша вековая ошибка была в том, что мы стремились войти в Европу, не понимая, что там нас будут в лучшем случае терпеть. А в худшем – объявят унтерменшами, а нашу землю – бесхозной.
– И оттого вы решили, что завоевав Европу, решите свои проблемы?
– Нет, мистер Черчилль, нам просто надоело. Что каждый раз, как у вас в Европе появляется очередной великий завоеватель, строитель державы «от можа до можа», то он непременно лезет к нам – за землей, рабами, рынками сбыта и даровым сырьем. Нам ничего этого не нужно, своего хватает – но нам нужны вменяемые соседи, с которыми можно иметь дело. А не желающие при первом удобном случае откусить от нас кусок.
Русский вождь, при всем его византийском коварстве, оставался безнадежным идеалистом. Капиталу нужны рынки сбыта, источники дешевого сырья и рабочей силы – ничего личного, просто бизнес! А потому мир без конкуренции возможен лишь в мечтах. И в первую очередь кушают тех, кто отличается от вас по культуре, в ком вы видите чужого. Так что русским всего лишь больше повезло, в отличие от китайцев, индусов, африканцев и коренных жителей Америки. Они все равно будут для нас варварами, как для того Рима – дикие германцы. Мы можем с ними договариваться, заключать перемирие – но никакой долгосрочный союз невозможен. По крайней мере, пока одна из сторон не утратит жизненных сил, как тот Рим, разоренный готами и вандалами.
Но если русские в это верят, отчего не поддержать в них это заблуждение? Придется уступить сейчас немногое – чтобы не потерять все. И пусть уже не я, а потомки думают, как вернуть утраченное!
– Хорошо. Какую компенсацию вы требуете от нас?
– Первое. Официальные извинения британского правительства перед Народной Италией. Немедленное освобождение незаконно задерживаемых итальянских граждан, равно как и судна. Денежные компенсации пострадавшим, а также семьям погибших – ведь будет несправедливо, если за разбой ваших пиратов итальянская казна станет платить?
– В разумных пределах. Все же, насколько мне известно, ни один итальянец от руки нашего военнослужащего не пострадал.
– Вы плохо информированы, мистер Черчилль, – Сталин достал газету. – Тут хорошо видно, как синьор Винченцо, отец национальной героини Италии, был жестоко избит британскими солдатами. И наверное, не он один, если уточнить, что за кадром осталось? Пассажиры «Лючии» должны быть освобождены немедленно. И мы вывезем их сами, чтобы ни у кого не возникло соблазна снова несчастный случай устроить. Наши самолеты вылетят в Александрию завтра днем – и если их там встретят не дружески, мы будем очень сильно огорчены!
– Вы не оставляете нам выбора. Я свяжусь с Лондоном немедленно по возвращении в посольство. Однако я убежден, что это действительно был несчастный случай. Или какая-то ошибка, за которую виновные будут строго наказаны.
– Тогда, в дополнение к первому пункту, СССР настаивает, чтоб эта авиакатастрофа была тщательно расследована международной комиссией, с обязательным участием нас, вас и итальянской стороны. Если это нужно, мы обломки со дна моря достанем. И установим достоверно, что было причиной – техническая неисправность, или диверсия.
Отказать в этом также было невозможно. Напомню, что на тот момент авиакатастрофой были очень обеспокоены Союз авиаперевозчиков Великобритании и фирма «Де Хэвинлэнд». «Комета», первый в истории реактивный пассажирский самолет, был надеждой Британии, одним из важнейших инструментов сохранения единства бывшей империи (единственный транспорт, позволяющий в кратчайшее время попасть из Лондона в Кейптаун, Дели или Сидней) и весьма прибыльным проектом (шли переговоры о крупномасштабной закупке «комет» таким гигантом, как «Пан Ам»). А потому официальное утверждение британского правительства, что в катастрофе виноват технический дефект, было принято очень болезненно. Самой приемлемой для всех версией было бы, что самолет сбили американцы – однако правительство США решительно отвергало все обвинения.
– Второе, – продолжил Сталин после моего согласия. – Мухаммад Идрис, как главный виновник происшедшего, должен быть выдан итальянской стороне для суда. И в этом также не может быть никаких уступок. Если он завтра вдруг исчезнет в неизвестном направлении – это однозначно будет воспринято нами как недружественный акт. «В мире уже не осталось разбойников, которых Британия не жаждала бы взять на службу» – ваше право, если к вам честные люди не идут. Но тогда вам и отвечать за то, что ваши разбойники натворили.
Дьявольщина! Иные из американцев считают эту фигуру дикарем из пустыни – но это дружественный нам политик, вполне проникнутый европейским духом, искренний друг Великобритании, и что самое главное, он единственный может встать во главе всего ливийского проекта. Прочие же шейхи – это и в самом деле голозадые дикари, ничего не видящие дальше морды своего верблюда, они немедленно передерутся между собой! И нет сомнения, что русские и итальянцы это понимают. Но главная проблема в том, что если мы выдадим несчастного сэра Мухаммада на казнь (и ведь нет сомнения, что в Риме его вздернут – даже если бы он не имел никакого отношения к инциденту с «Лючией»), то утратим всякий кредит доверия и у прочих вождей племен.
– Как и вам. Могу напомнить вам про «дело Куницына», проходившее в Международном уголовном суде в пятидесятом.
– Отвечу вам словами из вашей же англосаксонской юридической практики. Важно не то, что было – а то, что доказано. Касаемо Мухаммада Идриса, известна личность преступника, налицо и многочисленные свидетельства, улики преступления. Ну, а мифический Куницын так и остался воображаемой персоной. Особенно когда выяснилось, что иные из китайских «свидетелей» были за десять долларов завербованы и свои показания под диктовку писали. А сколько не нанятых, а реальных свидетелей мы могли бы найти, хотя бы по этому делу?
Фотография – африканский пейзаж. Равнина усеяна трупами животных и людей, чернокожих и безоружных. Кения или Таньганьика – усмирение авеколистского мятежа. Когда территории, до которой не могут быстро добраться наземные войска, эскадрилья «ланкастеров» обрабатывает ипритом или фосфорорганикой – дешево и эффективно. И очень устрашает дикарей – «смерть, льющаяся с небес как дождь».
– Тогда, мистер Сталин, я просил бы о замене итальянского правосудия на Международный уголовный суд. Где рассмотрение дела будет более беспристрастным.
Хоть какая-то польза – создать прецедент. Под который после легко можно будет подвести любых бунтовщиков против «бремени белого человека». Чтобы дикари не бегали по джунглям с винтовками, а, как прежде, работали на плантациях и рудниках. Формально принадлежащих уже им, но с учетом кредитов, процентов, тайных договоров и особых отношений с африканскими царьками – как смеются русские по этому поводу, «корова ваша, а молоко и мясо наши». Что делать, если эти царьки столь бездарны, что даже своих бунтовщиков не могут усмирить?
– Римские товарищи не возражают, представители МУС будут допущены к участию в процессе, – сказал Сталин. – Пункт третий, так называемая Армия освобождения Ливии должна быть распущена и разоружена. Так как создана не для защиты египетской территории, а исключительно для нападения на нашего союзника, чего мы не потерпим.
В этом вопросе с чистой совестью выражаю свое согласие. Можно ведь расформировать и разоружить, ну а после извлечь из-за колючки, снова выдать им оружие и послать в Судан и Кению, пусть там авеколистов усмиряют. Полезно все ж иметь свой Иностранный легион, расходное пушмясо, которого абсолютно не жалко. А то свои британские парни не поймут, если им придется сейчас массово идти умирать за бремя белого человека – не та стала империя, ох не та! Те герои безвестными могилами остались в далеких землях, куда принесли прогресс – а на их место встали обыватели. Читал я на досуге русский опус про «этногенез», где какой-то Гумилев пытается развивать идеи нашего Тойнби.
– Четвертое. До войны Италия владела не только Ливией, но и Итальянским Сомали и Эритреей. Эта территория так и не возвращена законному хозяину – я вам напомню, что предложение ООН в сорок девятом о переводе ее из разряда колоний в так называемые подопечные территории ООН было отклонено. Тогда что там английский губернатор и гарнизоны делают? Мы настаиваем на соблюдении вами международного права – тем более что там, как стало известно, еще проживают итальянцы, потомки колонистов, эмигрировавшие в тридцатые годы, и сейчас испытывают угнетение со стороны ваших колониальных властей.
Вспомнили о своих, чертовы макаронники. Хотя прежде нос воротили. Уж очень не вписывались в вашу политику итальянские партизаны в Эритрее. «Фронт сопротивления» и «Сыны Италии» – чернорубашечники, фашисты, сторонники Муссолини, а командовал ими генерал Муратори. Однако же показавшие неожиданное упорство – последних бунтовщиков в конце сорок четвертого давили (отряд полковника Трамонти). Пришлось все итальянское население за проволоку, по образцу бурской войны – или закрывать глаза на зверства авеколистов, которые даже христианские миссии со всеми, кто там укрывался, вырезали. Вспомнили теперь в Риме о своих блудных сынах, решили разобраться. Что ж – Британии с этой территории никакой прибыли, одни расходы и головная боль. Которая теперь итальяшкам перейдет – с неграми воевать и своих фашиков усмирять!
– И пятое. Будет справедливо, если Италия получит право на одну третью часть британской доли в собственности Суэцкого канала.
Нет, только не это! Вы слишком много просите, мистер Сталин – какое отношение к каналу, построенному на наши и французские деньги, трудом наших и французских инженеров, имеют итальянцы? Их там и близко не стояло!
– Зато в числе этих денег есть русские, – усмехнулся Сталин. – Разве вы не знали, что Лессепс сумел тогда продать значительную часть акций своей компании в славном городе Одессе? После смошенничал, сукин сын, и наши купцы ничего не получили – но и не забыли, есть документы в наших архивах. Если мы свою долю потребуем, с накопившимися процентами? Кстати, после вас у меня будет мой министр Молотов, докладывать о встрече с послом США и получать мои инструкции к завтрашней беседе.
Значит, я был прав в своих предположениях! Чертовы янки и тут сунули нос – хотел бы я знать, что они пообещали русским за поддержку? В дележе нашего Египта – или, что вероятнее, канал зона США, а Советам что-то еще? Ну а нас делят, как какой-нибудь Сиам? Но если янки нас предали – то другого выхода у нас нет. Или сейчас отдать шестую часть, или завтра потерять все.
Что ж – когда у Британии не хватало силы, в ход шла дипломатия! Стравить противников между собой, раздув их противоречия. А пока, соглашаясь в принципе на уступки, тянуть время их практической реализации, цепляясь за каждую мелочь. Так как с течением времени всякое может произойти! С показной готовностью пойти навстречу хоть даже в девяноста процентах спорных моментов – затянув десять оставшихся, но ключевых.
– Мистер Сталин, я позабочусь, чтобы итальянцы были немедленно освобождены, как и их судно. Обещаю, что виновные в их задержании и неподобающем обращении будут привлечены к ответу. Мухаммад Идрис, если факт его нахождения на нашей территории подтвердится, будет арестован и выдан Международному уголовному суду при ООН.

Лейтенант Паркинс,
81-я истребительная эскадрилья ВМС США, авианосец «Корал Си»

Приказ был, сопроводить русских над морем. Никаких провокаций, только проводить. Взлетели звеном, встретили в предписанной точке. Подходили курсом вдогон – при перехвате на встречных, трудно было бы быстро развернуться и вступить в сопровождение.
Мы подходили на крейсерской скорости. Соответствующей максимуму для «кометы», ведь нам сказали, что русские самолеты, что прилетали забрать итальяшек, одного класса с англичанином. Когда нам осталось где-то с милю, русские резко увеличили скорость. Мы тоже – но все равно не могли их догнать! Да, скорость русских транспортных самолетов оказалась больше, чем у наших «пантер», не намного, но достаточно, чтобы оторваться. У истребителя ведь запас топлива сильно меньше, чем у транспортника, мы не могли гнаться за ними слишком долго.
Нет, мне не удалось рассмотреть их хорошо. Ракурс был неудобен, сначала где-то на пять часов, а затем и точно с хвоста. Может, на фотографиях вышло лучше, не знаю.
Считаю, что если у русских таких бомбардировщиков много, то нам тут будет очень неуютно, сэр! По крайней мере, пока не получим вместо своих старушек новые «кугуары».

Джузеппе Сартори,
бывший механик парохода «Прекрасная Лючия».
Записано в 1970 г.

Я был маленьким человеком. Не каждому ведь дано быть героем!
Нас держали в ужасных условиях – как при нацистах. Морили голодом, даже воду давали по кружке в день. И постоянно избивали. Били не англичане – египетские полицейские, ведь формально Египет – это независимая страна, и тюрьма считалась египетской. Но когда нас выводили на допрос, то там всегда были не египтяне, а англичане – которые, в ответ на наши жалобы, лишь сокрушались притворно: «А что вы хотите, дикие арабы, сочувствуют своим братьям-ливийцам». Затем вежливо, но настойчиво требовали подписать какие-то бумаги. Где говорилось, что мы не имеем никаких претензий к английским властям, и что ливийцы, захватившие «Лючию», никого не убили, а русские, напротив, поубивали не только несчастных повстанцев, но и тех из пассажиров и экипажа, кого сейчас нет среди живых – и трупы выбросили за борт. И нам обещали – подпишите это, и вы будете свободны. Объясняя, что освободили бы нас с радостью, но синьора Лючия сгоряча наговорила такого в адрес Британии и всех англичан, что возникла ненужная напряженность между нашими странами. И что мы будем едва ли не голубями мира, если солжем во спасение. Иначе же будем гнить в этой тюрьме до скончания века.
И я подписал. Решив, что это просто формальность – чтобы выйти на свободу. Меня держали в одиночке, и я не знал, что с остальными. Оказалось, что таких, как я, девять человек. Да, нас освободили – и были журналисты с фотографами, и мы должны были повторить перед камерами то, что подписали. А когда мы после спросили, когда отправимся домой – нам ответили, что никто больше не имеет перед нами никаких обязательств. И только тогда мы узнали, что все остальные, кто ничего не подписал, уже дома! Ну а про нас сказали, что мы желаем остаться в «свободном мире».
Нам выдали немного денег – но их хватило меньше чем на неделю. Мне посоветовали обратиться в католическую миссию – но я туда не дошел. Меня схватили у ворот какие-то типы в штатском и отвезли в полицию как «подозрительного иностранца». И снова два дня в общей камере с каким-то гнусным отребьем – ну а после за мной пришли, не европейцы, по виду местные. И забрали меня, сказав, что «сам уважаемый Салем за него поручился». И это было начало моего персонального ада.
Меня продали в рабство. Самое настоящее рабство, с надзирателями, собаками и плетьми. Рабство с моторами – я был на особом положении, ведь этим вчерашним погонщикам верблюдов нужен был кто-то, умеющий обращаться с техникой, а потому я был более ценным товаром, чем негры и индусы, которых за малейшую провинность забивали насмерть. У меня даже была видимость свободы – особенно после того, как король Сауд официально запретил в своем государстве рабство и работорговлю. Но разве это свобода – работать там, где тебе велят, за койку и кормежку, денег не видя вообще? И мне не запрещено выходить с территории хозяина – но я знаю, что тогда любой встреченный бедуин может безнаказанно меня убить. Здесь цивилизация крохотными островками посреди пустыни, в которой европеец выжить не может. И даже если я как-то доберусь до Эр-Рияда, меня схватит полиция как лицо без документов и будет держать в тюрьме, пока не приедет мой хозяин и не возьмет меня под свое поручительство – а после будут бить плетьми. Или, возможно, даже не станут, сказав, что я уже получил свою долю страданий за попытку побега.
Да, я не один такой. Белые рабы у местных шейхов вовсе не такая редкость. Правда, в большинстве такие как я – для работы с механизмами, а не в каменоломнях. Немцы, итальянцы, французы, поляки – национальность не имеет значения. Но как правило, это изгои, без отечества, за которых не вступится никто. Один шейх хвастался даже тем, что у него есть русский раб – а на вопрос, не боится ли он, отвечал, что этот человек страшится своих соотечественников еще больше, чем плетей, и что он сделал там что-то такое, за что его немедленно повесят. Белых рабынь мне видеть не довелось, кто я такой, чтобы шейхи пускали меня в свой гарем – но я слышал неоднократно, что белые женщины ценятся гораздо дороже местных.
Что я хочу от вас, синьор? Если судьба занесет вас в Неаполь, там возле порта есть переулок Сантонетти, дом пять. Может быть, там живет еще синьора Паола Сартори. И дочка, Лючия, тогда ей было восемь, сейчас, наверное, уже нашла себе мужа. Скажите им, если найдете, что я вспоминал о них все эти годы.
И обязательно зайдите в церковь, что на углу улицы Маджори. Если там еще служит отец Габриэле, расскажите ему все. И поставьте свечку святому Иосифу. А то здесь категорически не терпят ничего христианского – если увидят, бьют жестоко. Если бы знали эти проклятые арабы, как я их ненавижу!
Боже, смилуйся над душой грешника Джузеппе. И если можешь, прости!

Лючия Смоленцева. Рим,
1 июля 1953 г.

Мы с Юрием приехали на аэродром за полчаса. Уже получив известие, что самолеты вылетели из Египта. И что мой отец на борту. Зная, что англичане предупреждены – если снова «несчастный случай», ответ будет сокрушающим! И все равно молилась – и Господу, и Мадонне, чтобы все было хорошо – узнав, что американцы что-то затевали: их истребители пытались преследовать наши самолеты, уже над морем, в международном воздушном пространстве!
На краю поля собралась большая, празднично одетая толпа – не только родственники и друзья тех, кто должен был вернуться из английского плена, но и просто римская публика. И конечно, репортеры – но мне сейчас не до интервью. Поговорила лишь с нашим знакомцем Родари, который сейчас пишет книжку про Страну лжецов. Он еще поинтересовался эмблемой на рукаве одного из наших сопровождающих: «Песец – это, я слышал, ваш самый лучший спецназ, а серый пушистый кот – он выше или ниже»? Тут мой муж рассказал про нашего кота Партизана, прошедшего с «песцами» славный боевой путь, «и у вас в Италии побывал с нами, и даже немецкого шпиона поймал, в его честь черноморцы и взяли имя „бойцовых котов“», ну а эмблема – это точный портрет их живого талисмана, котенка от того самого героического кота. После чего Родари ответил, что тогда в книжке еще одним персонажем будет говорящий кот – или котенок, раз книжка для детей.
Мы стояли впереди всех – мой муж при всем параде и я в новом бело-синем платье, в широкой белой шляпе с синей лентой, под синим зонтиком с белой каймой (аксессуар, о котором я мечтала когда-то, за покупками или с поручением пробегая по бульвару мимо праздно гуляющей публики). Очень многие синьорины были в шляпках и платьях от модного дома моего имени – стиль, зовущийся в Москве «итальянская мода», а в Риме – «русская». Но мой наряд был безусловно, самым эффектным! Знаю, что мой рыцарь на одну меня смотрит, но считаю своим долгом рядом с ним и в небоевой обстановке выглядеть самой-самой… и никак иначе!
День был солнечный, но ветреный. Высоко на мачтах развевались флаги, советский и итальянский, вытягивались в порыве, будто соединившись вместе. В пыли несло шляпы, у синьорин неудержимо трепало платья и прически, юбки вздувало парашютами, а яркие разноцветные зонтики над головами гнуло как цветы на лугу в бурю. Я не была исключением – напротив, мы стояли, как мне казалось, на самом ветреном месте, зонтик вырывало из моих рук, я с трудом могла его удержать, наклонив так, что он меня от солнца совершенно не защищал – но не складывала, как иные из синьорин, поскольку хотела показаться отцу в том же образе нарядной дамы, как я была с Анной в Одессе. Кстати, после обязательно приглашу свою лучшую подругу в Рим, интересно, как она там сейчас, в Москве? Я говорила с ней по телефону, узнала, что дети здоровы и ждут моего возвращения, и что Анна (а значит, и сам Пономаренко) внимательно следит за нашим делом и конкретно за моими стараниями, «Люся, ты делаешь успехи». Еще знаю, что в Москве сейчас готовится большой процесс над бандеровской сволочью – ну а мы тут устроим свой суд над «предками Аль-Каиды», как выразился мой муж. И на этом процессе мне еще надлежит сыграть свою роль – так же, как Анне на московском.
– Самолеты уже в воздушном пространстве Италии, – сказал мне муж, выслушав подбежавшего к нему офицера. – И наши истребители, почетным эскортом и прикрытием. Через пятнадцать минут будут здесь.
Прошли самую опасную часть пути над морем – даже англичане в этот раз не решились на разбой. Я смотрела в небо до боли в глазах. Пыльный вихрь заставил зажмуриться, с яростью набросился на мой зонтик, вывернул лилией, ломая спицы и разрывая купол в клочья, прочь полетели шляпы, и моя тоже – о святая Тереза, сейчас с меня платье сдует! Что люди скажут – я ведь у всех на виду стою!
– Это уже моя привилегия, синьора Лючия, ловить ваш головной убор, – синьор Родари с почтением вручил мне мою шляпу.
– Синьора Лючия, возьмите мой зонтик! – подбежала ко мне какая-то синьорина. – И лучше не держать его слишком крепко, пусть даже вырвет из рук, после поднимете!
– А если он улетит совсем? – спрашиваю я, улыбнувшись.
– Ну, тогда ваш зонтик найдет та, кому он больше нужен, – смеется синьорина, – это лучше, чем он, растерзанный, не достанется никому!
Лицо ее мне показалось знакомым, да ведь это та, кто меня в фильме играла, Софи Шиколоне (пока еще не Лорен)! Зонтик мне протягивает – и тоже без шляпки, как я, растрепана до ужаса. Святая Лукренция, о чем я беспокоюсь, в ином будущем задранная ветром юбка какой-то английской принцессы или герцогини станет поводом для множества фотографий и статей в газетах – бедные, у них не было более важных и славных дел для обсуждения? Как, например, сейчас вся Италия спорит, была ли я на «Лючии» в ту ночь или все-таки нет? И большинством голосов уверена, что была. А мой муж уверяет, что я сделала большое и важное дело – и что тому, кто посмеет меня упрекнуть, он лично голову открутит! А у меня едва сердце не разрывалось, когда я ждала его на борту русского эсминца! И как я хотела высказать ему все, когда мы наконец остались наедине! А он лишь обнял меня, поцеловал, ну как я могу после на него сердиться? Но сегодня я ему шутливый выговор сделаю – это ведь его привилегия, ловить мою шляпку, сдутую ветром! Я хотела поговорить с Софи, но тут кто-то крикнул – летят!
Я наблюдала, как приземляются самолеты – первый, второй, третий, такие же «ту», на которых мы летели из Севастополя. Видела, как радуются те, кто сошел с первого, и те, кто их ждал. Мое нетерпение возрастало, и когда наконец я заметила своего отца, во второй группе прилетевших, то крикнула ему, замахала руками и зонтиком (его тотчас же снова вывернуло), затем побежала навстречу – у меня шляпа слетела, и платье от ветра раздулось, но мне было все равно! Отец заулыбался, узнав меня, раскрыл объятия, я бросилась ему на шею. Подошел мой муж, поприветствовал моего отца, с ним синьор Родари (снова с моей шляпой), набежали репортеры: «Синьор Винченцо, что вы можете сказать?»
– Что я могу сказать? – ответил мой отец. – Не будь здесь синьорин, я показал бы вам следы английского гостеприимства у себя на теле, вот здесь, здесь, и здесь. Били дубинками, кулаками и сапогами, как в гестапо! Лишь за то, что мы посмели оказать сопротивление нанятым ими пиратам – и наверное, этим нарушили их британский закон! Ну, а что такое «борцы за ливийскую свободу», вы уже слышали, все правда – эти мерзавцы на пароходе убивали даже детей! Но теперь мы свободны, а пираты или в тюрьме, или уже в аду – и я хочу сказать русское спасибо нашим советским товарищам, что так случилось!
После мой муж мне сказал по секрету, что с отцом еще в самолете успел побеседовать наш товарищ, намекнув деликатно, что желательно сказать. Но это был лишь форма, а не суть – ведь в словах моего отца, попавших во все вечерние римские газеты, не было ни грамма лжи! А ливийские повстанцы – да гори они все в аду вместе с их «свободой»! Чем им плохо было под рукой Рима?
И как хорошо жить в сильной стране – которую никто в мире не смеет обидеть. И которая вступится за тебя, если ты попадешь в беду. Ведь вряд ли нация разбойников и пиратов уступила бы в конце – Италии довоенной?

Ливия.
Оазис в Киреинаке

Кочевой клан был не из самых больших. Но и не из мелких. Признавал верховным вождем Мухаммада Идриса, шейха ордена Сенуси – но сам он здесь не был никогда, и лишь шейх Абдалла видел вождя, на большом торжестве. Так повелось, что клан издавна был под покровительством ордена Сенуси – а взамен обязывался выставить обговоренное число воинов. Ведь жизнь в пустыне – это война, от мира неотличимая. Чужак – враг, хотя и с ним возможна торговля. И конечно, плохо быть слабым.
В пустыне нет лишней земли. Это значит, что там, где есть вода (а значит, и пастбища), обязательно кто-то живет. Чаще всего, мирно – никто, имея свою территорию, не станет отнимать исконно чужую. Потому что это будет бой насмерть, который дорого обойдется победителю – а ослабев, не то что захваченное не удержишь, еще и свое потеряешь! Оттого война между кланами никогда не бывает интенсивной – а лишь стычки случайно встретившихся одиночек, или молодецкий набег ради пары угнанных верблюдов. А бывает, что и стычек нет – просто известно, что мы с тем кланом в войне, на ту землю не заходим, как и они на нашу.
Мир белых людей был где-то в стороне. Иногда полезный – поскольку там можно было что-то продать и приобрести что-то нужное (например, отличные винтовки и патроны). Но чаще – безразличный. Даже когда белые люди воевали, они не углублялись в пустыню. Ну а кочевникам нечего было делать на берегу.
В этот день на клан обрушилась беда. Еще накануне летал самолет, не мимо, а сделал круг над оазисом, что-то рассматривая. А утром пришли враги – туареги из Триполитании (удивительно, что Аллах занес их так далеко от их обычных мест), которые всегда воевали с сенуситами. Врагов было лишь чуть больше, чем воинов клана, но с ними были солдаты на машинах. Солдат было совсем мало – но у них были пулеметы и минометы. И можно еще было убежать в пустыню, оставив стадо, и финиковые пальмы, и источник воды, но как выжить тогда?
Тех, кто бросился в отчаянную атаку, выкосили пулеметным огнем. Тех, кто пытался отстреливаться, обороняя оазис, накрывали минометы. А когда уже некому было сопротивляться – туареги, обозленные потерями, убили всех выживших мужчин и мальчиков (ведь солдаты сказали, что в рабство обращать нельзя, это против закона Народной Италии). Ну а женщин здесь никто и никогда не спрашивал, когда наступал случай им стать добычей победителя. Жалко было лишь загубленный скот, большую ценность в пустыне – и было пиршество, горели костры, на которых жарилось мясо, не пропадать же добру? А самой ценной добычей был, конечно, сам оазис с источником.
И предводитель туарегов у самого большого костра пил русскую водку с командиром солдат. За больших вождей, Сталина и Тольятти. И за королеву Лючию, слово которой слушают оба вождя.
– А чья она жена? – спросил туарег. – Неужели обоих?
– Она воин, – ответил лейтенант егерей. – Была гражданкой Италии, но стала женой большого воина у русских. Так и вышло, что она одновременно и итальянка, и советская.
– Понятно, – сказал кочевник. – Вождь, который не ценит своих воинов, недолго будет вождем. У нас тоже бывает, что женщины оружие в руки берут. Хотелось бы ее увидеть!
– Смотри, – офицер достал газету с фотографией. – Красивая?
А рядом взлетало пламя костров. Трупы врагов успели убрать – не закапывали, много чести, а просто вывезли в пустыню, оставив стервятникам. Победители уже разобрали себе женщин, которые даже не плакали над участью своей и родных – зная, что бесполезно.
Лейтенант достал планшет с картой и сделал отметку. Уничтожен еще один очаг сенуситской заразы!

Мухаммад Идрис, эмир Ливии.
3 июля 1953 г.

Проклятые англичане! Как они могли так поступить?
Сэр Джон уверял – там, где враг слишком силен, можно победить дипломатией. И он, Мухаммад Идрис, должен отправиться на какой-то международный суд, чтобы отстаивать там права – свои и своего народа. Требовать от проклятых итальянцев – признания свободы для Ливии. А также освободить любимого племянника и вытребовать еще компенсацию за моральный ущерб, как сказал Джон. Ну а после – вернувшись, вступить в Триполи во главе своих войск, ведь армия, собранная в лагерях у границы, давно ждет приказа!
– Взгляните, что пишут наши газеты, – говорил англичанин, – и вы еще можете сомневаться в полной поддержке вас нашей великой державой? За вами Англия – но свое слово должны сказать вы сами!
Мухаммад бегло просмотрел – тон газетных статей был такой, что непонятно, как это британские войска еще не взяли Рим? «Страдания ливийского народа», «Тольятти – это Муссолини сегодня». Никто не может сказать, что он, Мухаммад Идрис, трус, побоявшийся вступить на вражескую землю! Тем более с британской гарантией. Надо лететь.
Самолет был, такая же «комета», на которой Идрис путешествовал в Лондон. Не понравилось лишь, что при посадке англичане потребовали временно сдать все оружие, что было у свиты уважаемого сэра Мухаммада – «мы сожалеем, но таковы правила полетов». Но поздно было уже отступать, не потеряв лица!
– Я буду молить Аллаха, чтобы ты вернулся с победой, – сказала на прощание Фатима. – Верю, что ты еще будешь править в своей державе! А если… тогда я сделаю все, чтобы отомстить!
– Если я не вернусь, ты первым делом найди мне наследника из самых достойных, – ответил Мухаммад, – а до того ты глава клана Сенуси!
Женщина во главе? Но Фатима – достойная дочь своего отца! Большинство шейхов ее поддержит. По крайней мере до того, как она не назовет имя следующего вождя.
Самолет приземлился. Хашид, начальник охраны, спросил у англичанина, когда им вернут оружие. Получил ответ – после окончания церемонии встречи. А пока – выходите с величием. Чтобы все видели, прибыл вождь!
У трапа был выстроен караул – не меньше роты солдат. Во главе встречающих был какой-то итальянский петух в разукрашенном мундире, рядом с ним было еще с десяток, и военных в таких же мундирах, и штатских. Стояли машины, и даже два броневика.
– Вы Мухаммад Идрис? – спросил этот павлин. И получив ответ, продолжил: – Я комиссар полиции Маттиоле. Вы арестованы по обвинению в пиратстве, организации мятежа и подрывной деятельности на территории Народной Италии.
И, обернувшись, приказал кому-то:
– Взять их!
Солдаты почетного караула взяли оружие наизготовку. Из крытых грузовиков посыпались еще солдаты в полевой форме, окружили ливийцев, выставив штыки. Сэр Джон стоял возле трапа со скучающим видом. Поймав яростный взгляд Мухаммада, пожал плечами – ничего личного, так получилось!
– Будь ты проклят, предатель! – в бешенстве зарычал Идрис. – Проклятие на весь твой род! И на твою Англию!
Джон лишь ухмыльнулся. Если бы все проклятья, что обрушивались на его голову, сбывались, всех адских котлов не хватило бы для их исполнения.
Оставалось лишь малое – убедить ливийцев, которые остались за морем, что вина за все не на Англии, а на подлых итальянцах, вероломно нарушивших неприкосновенность послов.

Москва, коммунальная квартира
где-то на Чистых Прудах

– Вот и съездили в отпуск на море, – вздохнула Мария Степановна. – Бандиты проклятые, нашим советским людям отдохнуть заслуженно не дают! И итальянским тоже.
– И что им надо, мерзавцам? – недоуменно спросила Катя. – Мало им ночами в окна стрелять, как у Шолохова в книжках. Сейчас уже и пароходы захватывать решили?
– Так ведь бандеровцы, фашисты, – сказал Петр Иванович, Катин муж. – Тем более в газете было, этот Кук у них вроде генерала, а до того с немецкими оккупантами сотрудничал. Фашисты – которые не зверствовать просто не могут, как волк не способен травой питаться. И другие, наверное, тоже «за самостийную Ливию», как эти «за самостийну Украину». Говорил же товарищ Сталин, что фашизм, он не только германский, а любой, кто скажет: «Моя нация выше всех»!
– И еще имело место подстрекательство со стороны американского и британского империализма, – авторитетно заявил майор МГБ Колосков, супруг Марии Степановны. – Любому бандиту в цари украинские или правители ливийские хочется, чтобы не просто убивать и грабить, пока не поймают, а считаться политической фигурой. Нам на лекциях рассказывали – у США в своей «зоне Монро» так и получалось: вот был в Никарагуа Сомоса, вор и конокрад, стал президентом, потому что так в ихнем Вашингтоне решили. А еще Трухильо в Доминикане, Батиста на Кубе – там для таких президентобандитов, сидящих на американских штыках, даже название свое – «гориллы». То есть обезьяны американские дрессированные, что им скажут, то и делают. И заправляет всем в тех странах чужой капитал, а бандит в президентском кресле сидит, довольный. И у нас они так же хотели: уж я-то с «лесной» сволочью дело имел! Знаете, что присоединения к СССР Прибалтики американцы так и не признали? И до сих пор существуют в США так называемые «правительства», с чиновниками и офицерами, по всей форме – всякая мразь, не принявшая народную власть и успевшая сбежать, нам не попавшись. Так что, Мариша, повезло вам сорвать очень крупную вражескую провокацию. Это ведь случайно на «Нахимове» товарищи из Москвы оказались, и с готовой к бою охраной – а если бы только обычная команда и пассажиры? Скорее всего, не удалось бы бандюкам судно в иностранный порт увести, как у ливийцев получилось – но вот крови бы пролилось изрядно. Потому очень хорошо даже, что так вышло. А в отпуск съездим еще, да хоть на то же Черное море! Следующим летом поплывем, от Одессы до Батуми и назад!
– Одесса – город красивый, – сказала Мария Степановна, – мне понравилось. И на пароходе все очень хорошо было, если бы не бандиты. Первый день лишь спокойный был. Катя, ты про Лючию Смоленцеву спрашивала – так смотри. Правда, там в основном уже в Севастополе снимали, на бульваре – модная коллекция «Морской круиз». Даже спор был, удобно ли сейчас – решили, что много чести бандитам, если наших женщин лишат права быть красивыми.
И Мария Степановна достала свежий номер журнала. Совсем свежий – который и в продаже еще не появился! Катя взвизгнула, жадно схватила, стала листать.
– Петенька, милый, а что если нам в следующем году «победу» купить? И обязательно кабриолет, как у Смоленцевой! Двадцать три тысячи ведь не так много, у нас вместе в месяц чуть меньше пятнадцати выходит, да и «москвич» можно продать тысяч за семь?
А то вдруг завтра снова война, и опять экономия, карточки, шинели? А так хочется, чтобы девчонки с работы от зависти умерли, когда я на собственной «победе» приеду, одетая в точности как сама Лючия Смоленцева на той картинке! Ради такого можно и потерпеть, экономя – в войну же терпели, когда было куда хуже?
И будьте вы прокляты – те, кто мешает нам хорошо жить! Империалисты, бандеровцы, ливийские повстанцы – да горите вы все, хоть атомным огнем! Вам власть над миром нужна – а нам снова, как в войну, по двенадцать, четырнадцать часов, без выходных и по карточкам все?! Когда только жить начали, в радости, что Победа! Когда же вы уйметесь, сволочи, и оставите нас в покое?

И.В. Сталин. О патриотизме и национализме. После вошло в полное собрание сочинений 
Понятие борьбы нации за свою свободу – неотделимо от понятия свободы вообще.
К какой свободе призывает бандеровец из схрона? Убивай, жги, режь все русское (а также что от поляков, евреев) ради самостийной Украины!
К какой свободе призывает арабский моджахед? Все «неверные», не мусульмане, это гяуры, нечистые, убивать которых – это святое дело, угодное Аллаху!
К какой свободе зовет черный повстанец-авеколист? Бей всех белых, не разбирая, кто они, какой нации, без разницы, являются они колонизаторами или нет!
А для своих, не врагов – они не обещают ничего. Не призывают ни к каким делам для лучшей жизни своего народа. А исключительно – бей тех, кто не как мы. Что будет после, никому не интересно.
Это и есть национализм. Который сродни фашизму. Не несущий никакого созидательного начала – одно разрушение.
Мне могут возразить – что когда шла Отечественная война, и у нас был лозунг: «Убей немца, сколько раз его встретишь, столько раз и убей». На что я отвечу: наш призыв был обращен к нашим советским гражданам, к бойцам РККА на фронте, и к партизанам на временно оккупированной территории – и единственным немцем, кого они могли встретить в тот исторический момент, был вражеский солдат, пришедший на нашу землю, чтобы истребить или обратить в рабство наш народ. И никогда этот лозунг не был единственной нашей идеей – даже в Ленинграде во время Блокады работали учреждения культуры, и никогда мы не называли врагом таких представителей германской нации, как Кант или Бетховен. А после, когда Советская Армия вошла в Германию, разве наши бойцы вели себя подобно гитлеровским оккупантам, убивая гражданское население? Мы сражались не против, а за. Не против Германии и немецкого народа, а за нашу Советскую Родину!
И это – патриотизм. Который созидателен по своей сути. Хотя и страшен для врагов, посмевших посягнуть на наше, святое!
Он не имеет ничего общего с так называемым «квасным патриотизмом». «Наше, советское» – говорил про сделанное в СССР один из персонажей романа «Молодая гвардия», который после стал предателем, пошедшим на службу к оккупантам. Если чужое заслуживает того, чтоб его переняли – то тот, кто этому препятствует, поступает во вред своему народу и стране. Тут, правда, есть тонкая грань, определить, лучшее ли – но это уже частность, вопрос технический. А мы пока что говорим о принципиальном.
Так патриот или националист – тот, кто выступает сегодня против нерушимого братства народов СССР? Кто всерьез утверждает, что в самостийной Украине, или Эстонии, или хоть Грузии или Туркмении, будет жизнь лучше, богаче, счастливее, чем в СССР? Да, будет лучше – для тех, кто сейчас видит себя царями украинскими или еще какими-то, кто для себя решил, «лучше я буду первым в своем околотке». Но к чаяниям народа какое это имеет отношение?
Вот почему сегодня те, кто кричит о «свободе ливийского народа», те по сути своей враги этого народа. Призывающие к возврату из современной цивилизации к кочевым шатрам, религиозному мракобесию, буквально в родо-племенной или рабовладельческий строй! Что мы можем видеть на примере африканской «свободы» авеколистов – ну, выгнали или перебили белых, забрав себе территорию в пол-Европы. Теперь торгуют рабами и режут друг друга! И Советский Союз не поддерживал и не будет поддерживать подобную «антиколониальную» борьбу.
В то же время СССР был и будет вместе с народами Маньчжурии, Кореи, Китая, Вьетнама, Курдистана и Сирии – выбравших твердый антиимпериалистический путь. Некоторые из этих народов выбрали социализм, а кто-то, возможно, в будущем войдет в состав СССР – если таков будет их выбор. Исходя из позиций патриотизма – подобно тому, как Тувинская и Монгольская Народные Республики согласились стать членами нашего Союза, так как видели для себя большие перспективы, чем в независимости. И это было свободным волеизъявлением их народов – а не кулуарным решением вождей, собравшихся втайне где-нибудь в Беловежской Пуще или сибирской тайге!
Нас, и наших итальянских друзей, обвиняют, что мы растоптали стремление к свободе ливийского народа. Так я спрошу, а какую долю ливийского народа представлял Мухаммад Идрис и его банда? Как известно, в нашем Крыму живет крымско-татарский народ, составляя от общего населения Крыма едва шестую часть. И если бы завтра там объявился самозваный вождь и стал орать, что весь Крым – это не СССР, а, например, Турция, или самостийное крымское государство, мы что, должны были бы его выслушать и пойти навстречу?
Мы – за патриотизм. Но всегда будем против национализма. Особенно когда он – на территории нашей или наших друзей.

Лючия Смоленцева. Рим.
14 июля 1953 г.

На процессе во Дворце правосудия я присутствовала в зале, при этом в перерывах подвергаясь атакам репортеров. А Джанни Родари, в качестве корреспондента «Унита», злостно пользовался знакомством со мной, чтобы проникать не только на заседания, но и за кулисы.
Вот сидит Мухаммад Идрис за барьером, охраняемым вооруженными карабинерами – седовласый, бородатый, воюющий за свою Ливию еще с прошлой Великой войны. А я, на него глядя, странное дело, но ощущала себя не только сильнее, но и опытнее, старше него! Оттого что он при всей «мудрости» звал в архаику, времена пророка Мухаммеда – ну а я заглянула в будущее.
– Учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина истинно, потому что верно, – усмехнулся мой муж, когда я поделилась с ним этим, – то есть является теорией, наиболее полно описывающей исторический процесс. А поскольку мы с тобой являемся ее адептами…
На одном из заседаний подсудимым был задан вопрос – если вы за свободу своего народа воевали, то зачем было убивать женщин и детей? И что вам сделали пассажиры «Лючии», что в большинстве не были солдатами? Или это и есть воинская доблесть ислама – убивать безоружных? И первыми требовали отвечать рядовых пиратов (чтоб не повторяли слова главарей). Слова этих мерзавцев сводились к одному:
– Так заведено Аллахом. Женщины менее ценны, чем воины. Ну а дети и старики тем более. А женщины побежденных – это законная добыча победителей. Так заведено Аллахом – и кто мы, чтоб ему перечить?
Когда дошла очередь до Хасана Идриса (который на судне, по показаниям свидетелей, был очень грозен, а тут имел весьма жалкий вид) и он начал сбивчиво блеять то же самое, крикнул ему Мухаммад Идрис, хотя никто не давал ему слова:
– Молчи, неразумный! Ты всегда лучше владел винтовкой и кинжалом, чем Кораном. Неужели ты не понимаешь, что тебя и нас всех хотят выставить кровожадными тупыми дикарями? Чтобы, когда наш народ будут убивать, это одобрял весь их цивилизованный мир!
Встал, пытаясь принять позу вождя. И начал сыпать цитатами из Корана, на арабском языке – так что оценить его красноречие я могла лишь в переводе. Что мусульманская вера как раз прямо запрещает убивать тех, кто не сражался – женщин, детей, калек и стариков. Лжец и лицемер!
– Я хочу спросить, – крикнула тогда я, – если он такой знаток Корана, то пусть ответит, верно ли, что в шариате нет понятие «гражданское население», то есть любой мужчина воюющей стороны, если не старик, не калека и не ребенок, считается воином и должен быть убит? И что по канонам ислама, женщин, взятых в плен, нельзя убивать, но можно и должно считать рабынями и подвергать насилию, «а если у нее есть муж, ее брак отменяется с того дня, как она стала пленницей». А про детей сказано: «Не убивайте ребенка до тех пор, пока родители не сделают его христианином или евреем» – то есть убивайте всех детей, принявших таинство крещения. Я правильно цитирую ваших богословов?
И не надо этому бандиту знать, что касаемо мусульманской веры меня просвещал мой муж. Который говорил: «Шли мы в том две тысячи каком-то году в братскую Сирию, а потому подбирали людей обученных. Как я и Валя Кунцевич – арабский язык учили и их культуру, – и сейчас еще помню что-то». Я бы затруднилась сейчас назвать точные номера сур Корана и имена его толкователей – но думаю, что ученые могут легко это найти, имея желание.
А он ответил, пытаясь обжечь меня злобным взглядом:
– Женщина, к сожалению, далеко не все простые воины ислама столь же сведущи в толковании законов. И разве в вашей революции и Гражданской войне пролилось мало столь же невинной крови? К святому делу примазываются не только чистые душой. Что до моего мальчика, то вы не можете считать его ответственным за эти преступления, хотя бы потому, что он не командовал, а исполнял приказ. Этого английского шайтана, – тут Идрис столь же злобно взглянул на сидящего рядом британца, – которого представил мне другой английский шайтан, указав всецело подчиняться тому, что он скажет. Так что на вашем корабле всем руководил вовсе не мой неразумный племянник и наследник, а этот презренный сын свиньи! А мой мальчик не совершил там ничего плохого. На нем нет вашей крови!
Тут представитель обвинения обратился к председателю:
– Прошу вызвать свидетельницу, синьору Розу Белуччи.
И вышла она и стала рассказывать, как этот (грязное слово, означающее предельно неуважаемого человека), указывая на племянника, лично приказывал убивать. Как велел отобрать из пленных женщин самых красивых – себе и своим приближенным. Рыдая, рассказала, как убили ее годовалого ребенка, выбросив за борт. И как ее саму подвергли самому гнусному насилию (в коем грехе церковь наша уже дала ей отпущение). И как вдруг ворвались ангелы смерти и принесли ей спасение – а этот Хасан обгадился от страха и едва не лишился мужского естества (смешки в зале). И вообще, они все импотенты – привыкли у себя с козами и ослицами, а ни одна приличная синьорина им не даст (смех сильнее).
– Женщина, как жаль, что я тебя не придушил! – заорал Хасан.
– В петле будешь болтаться, – ответила синьора, – а после тебя в свиную кожу завернут и закопают. Ты повизжи, поросенок, мне с того…!
Представитель защиты спросил свидетельницу, может ли она узнать среди присутствующих в зале кого-то из «людей в черном». Синьора затруднилась с ответом, и тогда последовало уточнение:
– Синьора Лючия была среди них?
– Не знаю, ваша честь, они все в штанах, лица закрыты, оружием увешаны, двигались быстро. Может, и были среди них женщины, а может, и нет. В лодке, в которой меня увозили, точно не было. А в других не знаю! Но на русском корабле синьора Лючия была в русской военной форме, в такой же, как остальные, и держалась со всеми наравне, и они к ней обращались как к большому начальнику.
– Женщина! – выкрикнул Мухаммад Идрис, обращаясь ко мне. – Тебя бы я убил. Ты – воин.
Тут вмешался отец Анджело, представитель Ватикана на суде. И елейным голосом спросил:
– Может, вы считаете, что коль наш двадцатый век все ж отличен от времен пророка Мухаммеда, то и мусульманская вера может быть изменена в сторону смягчения нравов? Как, например, понятию гражданского населения – некомбатантов. Или что лишь совершеннолетние могут осознанно принадлежать к какой-либо вере, ну а крещеные христианские дети – это все-таки не враги?
И впервые за все время суда на лице Идриса мелькнул даже не страх (в отличие от своего племянника, не похоже, чтобы он боялся смерти), а растерянность, несколько секунд он молчал, а затем решительно ответил:
– А разве ваша вера дозволяет править Библию в угоду современной политике? Слово Аллаха прошло через века. И не нами сказанное – не нам и менять!
Отец Анджело заявил, что перед христианством такой вопрос не стоит. Поскольку оно, в отличие от ислама, регламентирует лишь духовную жизнь, но никак не повседневную, и тем более не может непосредственно обосновывать законы. А значит, не может и одобрять не соответствующее современным законам поведение – что же до соответствия Библии, то в том и состоит забота служителей Божьих, в лице католической (равно и православной) церкви, чтобы истолковывать сказанное века назад ближе к современным реалиям. Одни лишь протестанты считают, что сказанное когда-то пусть даже самим Иисусом (или пророком Иссой, как его называют в исламе) является дословной истиной и сейчас. Но и у протестантов сегодня не требуется, чтобы вся жизнь прихожан была подчинена исключительно вере, и тем более у них нет тотального подчинения главе духовной общины, с таким же слепым и полным подчинением этих глав вышестоящим главарям. Что наличествует лишь в исламе, и было (принцип фюрерства) в нацистском рейхе.
– То есть если бы, предположим, вам удалось взять власть в некоем государстве, вы бы и там проводили этот принцип, когда во всякой общине шейх имеет власть над ее членами, по сути, как господин над рабами? И сам, в свою очередь является таким же рабом более высших.
И снова Мухаммад Идрис промедлил с ответом. А затем заявил:
– Жизнь по шариату – это краеугольный камень ислама. Одно из тех начал, изменить которые нам не дано. Уберите его – и это уже не будет вера в Аллаха!
И добавил:
– А разве у советских не так же? И у них не убивают за поступки, противоречащие догматам коммунизма? Не требуют полного подчинения вождю?
Тогда встала я и сказала:
– Я прожила в СССР девять лет, с русским мужем, родила ему четверых детей. И могу подтвердить, что русский коммунизм требует от своих последователей идти в нужном направлении – но вовсе не контролирует каждый шаг, не предписывает любую мелочь обыденной жизни. И оценивает каждого исключительно по делу – по вкладу в общий результат. Не говоря уже о том, что коммунисты в коллективе выбирают своего главу и могут его сместить – в отличие от шейха мусульманской общины, где такой возможности даже теоретически нет. Так к чему вы призываете на деле, говоря о «возвращении к истокам ислама» – к подобию гитлеровского режима, со средневековым оттенком? Хотя ведь не случайно муфтий аль-Газали был лучшим другом Гитлера и по берлинскому радио вещал!
И Идрис сумел лишь ответить:
– Молчи, женщина! Тебе не понять мудрости тысячелетней веры!
Я поняла, насколько мы сильнее, ушли вперед. Ведь это лишь в диких племенах убивают стариков, чтоб не объедали племя, совершенно не ценят жизнь детей, считая их «заготовками», а еще не людьми, и относятся к женщине как к рабочему скоту – общалась я со Львом Гумилевым, который в будущем свои книжки напишет, а пока что работает в Институте этнографии (вернее, больше беседовала Анна, а я внимательно слушала). Такие как Идрис призывают вернуться к «чистоте веры» – понимают ли они сами, что зовут даже не в прошлый век, а на тысячелетие назад? И сколько стоит такая дерьмовая «свобода»!
– Пророк Магомет говорил: «Нет принуждения в вере»! И что «ближе всего по любви к уверовавшим те, что следуют учению пророка Исы. Это потому, что среди них есть монахи и отшельники и они не превозносятся». Любой мусульманин знает, что Ветхий и Новый завет читал Пророку христианин Варака, и что сам Магомет был против рабовладения, отчего и поныне в исламе рабство единоверцев запрещено. А призывы Пророка к святой войне появились позже и в ответ на попытки врагов убить и самого Магомета и его последователей!
– Обвиняемый, суд требует от вас прямого ответа на вопрос. Вы согласны с тем, что Магомет сказал по поводу пленных женщин и насчет отсутствия в шариате понятия гражданских лиц? Не согласны? То есть считаете, что ваш пророк был не прав?! Согласны? Значит, вы за потворство варварству!
– Вы, христиане, признаёте не только Евангелие, но и Ветхий Завет, где есть призывы побивать камнями за разные проступки. Однако у вас уже давно никого не побивают камнями. Вот и я за возвращение к исконным идеям пророка о терпимости и миролюбии к людям другой веры…
– Обвиняемый, вы снова уходите от темы. Но замечу, что в христианстве именно потому Ветхий завет был дополнен и скорректирован Новым Заветом – а Коран такого дополнения не имеет. Кроме того, христианская вера никогда не претендовала на замену собой светского закона, в отличие от ислама.
– Я не отдавал прямых приказов убивать пассажиров «Лючии»! Вы сами держали наш народ в угнетении и неграмотности – а теперь лицемерно возмущаетесь ненависти и жестокости к вам простых людей из пустыни?
– Обвиняемый, напомню, что согласно Женевской конвенции о правилах ведения войны, командир несет полную ответственность за дейстия подчиненных. Особенно в случае, когда он имел все основания предполагать их преступные поступки, но не запретил их своим прямым приказом.
Он упорно не хотел признать себя виновным – понимая, что живым его с процесса не выпустят в любой случае, но защищая светлый образ мусульманской веры, и своих бандитов заодно! В ответ на все его тирады суд переводил тему в конкретную плоскость – факты, поступки имели место быть? Виновен! И не только в трагедии «Лючии», но и в связях с английской разведкой. К его сожалению, на скамье подсудимых рядом с ним сидели не только любимый племянник Хасан и пойманные пираты, но и люди из его свиты, ближайшее окружение, бывшее на одном с ним самолете. И эти люди не все были стойки – в итоге из показаний складывалась устойчивая картина работы так называемых «повстанцев» на британскую разведку с целью подрыва территориальной целостности Итальянской республики посредством отторжения от нее части территорий. За одно это по закону полагалась смертная казнь! Что поняли уже и все остальные подсудимые, включая англичанина.
Ну, а мистер Эванс, признавая свою вину (трудно было опровергнуть доказанные факты), всячески отрицал свою принадлежность к государственным структурам Великобритании, выдавая себя за частное лицо: «Я бизнесмен, представляющий в Египте некие британские деловые круги – проявляющие живой интерес к ливийской нефти, но, простите, уважаемый суд, британская разведка тут ни при чем». Хотя лично для него это было смертным приговором. Интересно, он и в самом деле патриот своей державы – или просто конченый человек, для которого возвращение не имеет уже никакого смысла, свои провала не простят?
На суде присутствовал и представитель от английского посольства (согласно закону, поскольку один из подсудимых – британский гражданин), задавший мне вопрос:
– Синьора Смоленцева, а вам не кажется, что и ваше положение юридически небезупречно? Если рассматривать дело сугубо с точки формальной юриспруденции, то вы, в мирное время, будучи представительницей страны, не воюющей ни с Египтом, ни с Великобританией, вторглись на чужую территорию и участвовали в убийстве и похищении людей, чья виновность еще не была доказана судом.
– Вы меня в чем-то обвиняете, сэр? В таком случае докажите суду, что я была на «Лючии». Как и кто-либо еще из известных вам конкретных людей. Нет, на мое интервью ссылаться не надо – покажите в нем слова, где я прямо указываю на свое участие? Но даже, предположим, если и была (аплодисменты в зале) – то вам какое дело? Пароход был итальянской территорией, в территориальных водах суверенного Египта. И разве нужно заключение суда на этапе ареста заведомых преступников? Мы ведь тоже можем спросить, по какому праву ваш Королевский флот покрывал пиратов – не препятствовал их уходу в египетские воды из нейтральных, зато всячески мешал законным мерам по поимке бандитов. Так что готовьтесь еще по нашему иску ответить – о вашей собственной роли в этом гнусном преступлении!
– Синьора Смоленцева, в таком случае я бы очень не советовал вам появляться там, где атмосфера к вам не будет столь же дружественной. Думаю, что там у правосудия к вам будет множество неудобных вопросов – и заданных в такой форме, что вы не сможете не ответить!
– Это уже угроза, сэр? Что ж, мне уже много раз угрожали. И как правило, с фатальными последствиями для себя.
И (это уже не для озвучки) будет еще расследование британской роли в этом деле, в Международном уголовном суде! Представители которого тоже присутствуют на процессе – для ознакомления с делом.
Скажу несколько слов об этом учреждении – прежде всего, не надо путать с Интерполом. Который (вопреки творениям некоего мистера Эрла, а также других) вовсе не является международной спецслужбой, имеющей в штате суперагентов: комиссар Интерпола, в одиночку громящий мафию, это фигура мифическая. А главная деятельность Интерпола – это сбор «базы данных» (как говорит мой муж) о международных преступниках и предоставление этой информации национальным полициям. Причем речь идет именно об уголовных преступниках – политическим сыском Интерпол не занимался никогда. Кроме одного периода, совершенно не афишируемого – когда в 1938 году штаб-квартира была перемещена из Вены в Берлин и начальником этой организации стал Гейдрих (а после были Небе, затем Кальтенбруннер), превративший Интерпол в один из отделов гестапо. В итоге репутация Интерпола была испорчена настолько, что даже Сталин не стал настаивать на сохранении его штаб-квартиры на прежнем месте, в советской зоне, а согласился с переносом ее в нейтральную Женеву. Однако же в уставе Интерпола прямо вписан запрет заниматься «деятельностью политического, военного, религиозного и расового характера».
Международный уголовный суд при ООН, напротив, по замыслу должен был заниматься как раз преступлениями военного, террористического, политического характера. Как по согласию всех сторон – чтобы придать какому-либо процессу «общечеловеческий», всецивилизационный характер, «чтоб никогда больше» – наподобие Штутгарта, осудившего гитлеровский режим; так и по жалобе какой-то одной стороны, если имелись серьезные сомнения в желании страны-виновника способствовать следствию – тогда, решением ООН, назначалась авторитетная комиссия, решения которой были выше национальной юрисдикции, а отказ ее принять или любое препятствование ее деятельности был равнозначен признанию своей вины (за которым следовали санкции и прочие малоприятные последствия). Как сказал мой муж, это предполагалось для наказания всяких «лейтенантов Колли» (знаю, что было во вьетнамской деревне Сонгми в иной истории), в реальности же следовало учесть право вето для СССР, США и Англии (гоминьдановский Китай имел это право до пятидесятого года, по совершенно непонятной для меня причине, ну а Франция пока что безуспешно пыталась этот статус получить). Но, как сказал мой муж, «лишить всякую мелочь возможность устраивать геноцид – это тоже немало».
Ну, а что до угроз – выезжать куда-либо в «свободный западный мир» я не планирую совершенно! Достать же меня в России – попробуйте, господа! И даже хорошо, что англичанин задал этот вопрос публично. А то мне было очень неудобно здесь, в Италии – где большинство убеждено, что я лично убивала пиратов, ну а мой муж, ссылаясь на Пономаренко, прямо запретил мне этот факт отрицать. Вернусь в Москву, первым делом поспешу на исповедь к отцу Серхио. Ну а пока – не говорить ни да, ни нет!
Как было вчера. Когда в «Гранд-отеле» мне сказали, что меня очень хочет видеть какая-то женщина. Это была все та же Софи Шиколоне, с которой мы на аэродроме так и не успели поговорить. Кстати, когда я ее увидела, то первой моей мыслью было: а она нисколько не красивее меня, и одета не лучше! Святой Валентин, я знаю, что мой муж меня любит – но ведь была у него какая-то Паола, в самом начале, в Третьей Гарибальдийской бригаде, еще до того как его святейшество нас обвенчал?
И после обычных слов вежливости и «ах, как я вами восхищаюсь», она спросила:
– Синьора Смоленцева, вы не обижены на меня за фильм? Наверное, там многое не так, как должно было быть? Но я старалась изобразить вас подлинной героиней, как современная итальянская Жанна д’Арк.
А я отвечаю:
– Я не Жанна. Она вела за собой весь народ – а я тогда шла за своим будущим мужем. И не затем, чтобы меня в конце сожгли – я хочу показать своим детям, когда вырастут, свою родную Италию. Где забудут уже про власть богатых, ну может, лишь дети станут вопросы задавать, читая про «синьоров Помидоров». Ну, а фильм мне понравился. Вот только у нас его смотреть будут те, кто сам воевал – и им покажется странным, что ваша героиня абсолютно ничего не боится.
– А разве вы боялись, синьора Смоленцева?
Глупый вопрос! Хотя не пришлось тебе воевать, девочка из-под Неаполя, десять лет тебе было, как завершилась война – и повезло тебе в этой истории раньше в Рим вернуться, так что и жизни под рукой дона Кало испытать не пришлось. Судя по фильму, что-то тебе показали, как оружие держать – но не пришлось тебе ни прыгать с парашютом, ни проходить лабиринт, и никто в тебя не стрелял в ответ, даже красящими шариками на учениях. Страшно бывает всем – что вот сейчас тебя не станет. Но когда ты еще больше желаешь, чтобы тот, кто против тебя, перестал жить – это страх перебивает. Но не отключает ум, а напротив, ты думаешь постоянно, как сделать, чтобы умер тот, по ту сторону твоего прицела, а не ты! Ты же в фильме ведешь себя как неуязвимая, даже не пригибаясь. Будто ищешь, где враг, сейчас я его убью – сама совершенно не боясь. Такое бывает, когда ненависть переполняет через край, когда всю твою семью убили у тебя на глазах и ты ни о чем уже не думаешь, кроме как отомстить. Или же у молодых, кто свой страх пытается перебить показной бравадой. Вот только обе категории таких бойцов живут, к сожалению, очень недолго!
– Синьора Смоленцева, можно еще вопрос? Нескромный. Вот вы – старше меня на семь лет. И у вас уже четверо детей. А вы выглядите мне ровесницей. Как?
– Положим, мне и сейчас всего двадцать шесть. Ты читала (в Италии переводили ведь), что «красота – это целесообразность», а физическая целесообразность – это способность к движению? Постоянные физнагрузки, ни дня без выполненной нормы упражнений. И смотреть на жизнь с радостью – душевное здоровье физическому тоже помогает. Верить, что жизнь прекрасна и что завтра будет лучше, чем вчера (этому меня Анна научила).
– Синьора Смоленцева, так это ведь не каждому дано. А как вам удается выглядеть такой нарядной? Я тоже шить умею – но с вашими платьями это как день и ночь!
– Ну, это скорее не искусство, а наука. Известные оптические иллюзии – что квадрат, раскрашенный в горизонтальную полоску, кажется зрительно ниже и шире, чем такой же квадрат, раскрашенный вертикально. Если хочешь, я после пришлю тебе книжку «Занимательная геометрия», там таких примеров много – но вообще эти иллюзии и художники должны все знать! А теперь вспомни два правила, они на витрине модного дома «Лючия» здесь в Риме крупными буквами написаны. Первое – одежда не должна стеснять движений. Второе – она должна скрывать недостатки фигуры и подчеркивать достоинства. С первым и так ясно, а про второе поговорим. Диор для того сковывает фигуру утяжками, корсетом, ватными накладками. Ну, а по мне, можно на платье линии вытачек, другие декоративные детали, так расположить, что зрительно, где надо, уменьшится, а где надо, прибавится. Ясен принцип? А дальше – только практика!
– Но тогда выходит, что единой моды нет? Раз фигуры разные. И готовое платье – это всегда хуже, чем по заказу?
– Умница! Конечно, нет. Следовать всем веяниям моды, конечно, можно, только результат будет соответствующий – для тех, у кого фигура не по моде. Вот лично мне нравится Х-силуэт, с пышной юбкой – считаю, что для стройной фигуры это идеал на все времена. Но ключевое здесь – тонкая талия, если ее нет, то вид уже не такой. Потому для более плотных я предлагаю А-силуэт, от груди или от плеча (раньше такое лишь для будущих мам предназначалось – а после оказалось, что и для остальных хорошо). Или прямой, «рубашечного» вида, но с расширением от колена. Одну лишь узкую юбку («карандаш») я не надела бы никогда – несоответствие первому правилу, движения стесняет. Строго говоря, у каждого человека свой стиль, индивидуально-идеальный. А не спешка, «сегодня кто-то надел вот это, и я срочно тоже» – это сугубо от буржуазного мира моды и рынка, чтоб обновлялся покупательский спрос. Да, и динамику линий учитывай, как будет выглядеть в движении и дуновении. – Тут я улыбаюсь, вспоминая, что творил ветер с моим платьем на аэродроме.
– Синьора Смоленцева, мне сейчас хочется сшить такое, как у вас было, – тут Софи достает свежий журнал, и на обложке я, в том самом платье, рядом с отцом, уже успели опубликовать! – Там и еще фото есть. Очень эффектно и оригинально – одновременно и морячка, и монашка, и… – тут она замялась, затем выпалила: – И «плохая девчонка»!
Хотя, если на русский перевести, тут больше подойдет слово «оторва». Не развязная, а отчаянная, что мне нравится больше. Что же до моды – то знаю (информацию мы с Анной брали из опроса «воронежцев», а еще больше из книг и фильмов тех будущих времен), что женщины станут носить джинсы, мужские рубашки, волосы распущенной копной, с конца шестидесятых как выражение протеста против буржуазного общества («я простая девчонка, а не буржуазка»), точно так же, как в России девятнадцатого века у нигилисток было принято коротко стричься, курить, носить очки даже при нормальном зрении и одеваться нарочито небрежно. Чего я искренне не понимаю – протест протестом, но зачем же себя уродовать? И как мне Анна сказала, это вопрос политический. Нашим советским людям протестовать против чего?
– А проникла эта некрасивая мода в тот СССР вследствие подражания Западу (и значит, собственной культурной бедности, раз шли на поводу) или из-за начавшихся в советском обществе застойных процессов (вызывавших неприятие молодежи), это одинаково симптом болезни. И товарищу Пономаренко очень интересно в этом аспекте, что у нас будут носить через пятнадцать лет, в этом 1968 году.
Я солидарна с Анной: в одежде главное – это чтобы движений не стесняла, и «подчеркивала достоинства, скрывала недостатки». Даже удобство я поставила бы на третье место (вспомнив слова Анны: «В телогрейке и валенках совсем удобно, по нашей погоде»), представив себя в штанах, именуемых «джинсы», и без головного убора, как в будущем синьорины станут ходить – наверное, так было бы удобнее на ветреном поле аэродрома, чем в развевающемся платье с пышной юбкой, широкополой шляпке и с зонтиком, но как бы тогда на меня мой рыцарь смотрел? В бою и походе – это все ж другое дело, как и на производстве у станка – а просто пройтись, особенно с любимым человеком, тут и потерпеть можно ради красоты, ну а зонтики терять я уже привыкла, так же как Анна шляпки. Тем более что мы не чопорные британские дамы, а девчонки-оторвы – и у Софи тоже особенно удавались эти роли простых девушек из народа, какой она и по жизни в юности была, голливудской дамой стала много после. А станет ли она здесь такой, это большой вопрос! Даже в той истории не приглашали в Голливуд артистов и актрис из стран народной демократии – зато в итальянском кино здесь очень популярна партизанская тема (муж сказал, как в той  Югославии). Вернусь в Москву, с Анной и Пономаренко поговорю, может, Софи и в нашу совместную картину на «Мосфильм» пригласить?
Ну, а бело-синее платье, в котором я на аэродроме была – «морской стиль», из той коллекции, что мы в Севастополе на Приморском бульваре фотографировали для нашего журнала (хоть так, если на корабле не успели). В Риме я по памяти на бумаге нарисовала, а в «Лючии» (в данном случае название модного дома в Риме) воплотили предельно быстро и точно. Юбка широким колоколом, из тонкого белого полотна с синими полосками по краю (муж сказал, «матросский воротник наоборот»), ну а изюминка, что верх полностью открытый, лишь над грудью перехвачен, плечи и руки были бы совершенно оголены – если бы не накидка-пелеринка, отдельной деталью, ниспадает почти до талии и до локтей. В покое вид по-монашески целомудренный, фигура спрятана совершенно – а при порыве ветра или даже резком движении все раскрывается, взлетает, облепляет (как на фото, где я в ветер бегу навстречу отцу!), так что наряд этот не только для стройных, но и для подлинных оторв. А крой самый простой, еще одно преимущество свободных форм, вроде легких юбок солнце-клеш и «летящих» накидок – и для фантазии простор оставляет, что за ниспадающей материей скрыто, так женщина и должна быть загадкой для мужчин! А когда все в обтяжку и напоказ, какая же это загадка? Вот почему лично я никогда «мини» не надену на людях, так же как и «маленькое черное», что мадам Шанель в Париже уже изобрела.
Так вот и пообщались. Хотя мой муж, как мне показалось, немного скучал, когда мы об одежде говорили. А в общем эта Софи вполне наш человек! Хотела бы я, чтобы мы с ней стали подругами. И с Анной ее познакомить – но это уже после. Когда в следующий раз в Италию приедем, и я надеюсь, вместе с ней.
А сегодня мы с моим мужем (только не спрашивайте, чем мы ночью занимались) как обычно отправились во Дворец правосудия. На площади, как всегда, было много народу, самого экзотического вида – надо знать Рим, тут, наверное, даже раскрашенный дикарь не вызвал бы ажиотажа. Мы вышли чуть раньше и решили пройти по Плацца Кавур – меня узнавали, и мне это было приятно.
И вдруг мой муж резко повернулся, выхватывая пистолет. И толпа раздалась в сторону, и я увидела бородатого человека, одетого как чернорабочий, смотрящего на нас с ненавистью. Поняв, что его заметили, он рванулся к нам, выхватывая из-за пазухи какой-то предмет и крича при этом:
– Аллах акбар!

Юрий Смоленцев

Как я увидел этого типа? Так если в броуновском движении толпы вокруг намечается четкий вектор в твою сторону, для наметанного взгляда это сразу заметно!
А дальше здоровая осторожность или паранойя. Выхватываю пистолет (пока еще дулом вверх, не идентифицировал еще опасность), кричу людям: «В стороны!» Толпа раздалась влево и вправо, и я увидел эту арабскую морду (итальянцы тоже смуглыми и бородатыми бывают – но от арабов я их отличу). А он заорал и выхватил гранату-«бочонок», стандартную в итальянской армии в эту войну. Убойная штучка, судя по тому, что принята в тридцать пятом и еще была на вооружении в начале двадцать первого века.
Я крикнул Лючии: «Падай!» Сколько нужно, чтобы опустить ствол Стечкина – полсекунды? И тут человек, оказавшийся рядом с гранатометателем (по виду, обычный римский обыватель средний лет), резко толкнул его, сбил с ног. И расступившаяся было толпа качнулась в обратную сторону и сомкнулась над упавшим. А еще через секунду – вспышка, грохот, и клочья полетели! Нет ведь еще шахидов – по крайней мере, нашей Конторе про такие случаи здесь, в этом времени, пока ничего не известно! И поди гадай, сам аллахакбаровец успел дернуть за кольцо, или в свалке нечаянно зацепили.
– Карабинеры! – кричит Лючия, выхватив свой пистолетик, игрушка малокалиберная, но вблизи сойдет.
Не ранена, слава богу? И цепко смотрит по сторонам – умница, не забыла, чему учили. Если убийца был не один – то его сообщникам в суматохе удобный случай дело завершить!
Лежат тела в лужах крови – больше десяти. Кто-то стонет и шевелится, но многие уж точно «двухсотые». Народ на площади – кто-то оттягивается назад, а кто-то, напротив, спешит к месту события. Однако новых угроз не вижу. Хотя никто заранее не знал, что мы здесь пойдем. И если ждали нас, то возле парадного входа. А тут просто одиночка, на подстраховку поставленный, подвернулся. Арабы, еш твою в качель – и ведь не было никакой информации ни у нас, ни у итальянских товарищей, что у этих урюков в Италии есть организация! Хотя самих арабов из той же Ливии тут хватает – в той же роли, что таджики в РФ двадцать первого века. Чем думали бородатые классики марксизма, возглашая, что при социализме-коммунизме любой труд станет радостным добровольным делом – и самый грязный, непривлекательный, тоже? Тем более что в Италии социализм интересный: заводы-фабрики в собственности совместной, государственно-кооперативной – часть доли (и прибыли) принадлежит всенародному государству, а часть (с выплатой дивидендов) трудовому коллективу. Ну а нанятые на самую низкопробную работу урюки, они полностью бесправные, и дивидендов им не полагается, и зарплата едва вполовину от итальянца, и социалки (больничных и отпусков, что по закону для своих обязательны) никакой. А то, что выгодно – широчайшее распространение получает быстро. Вот и доигрались до доморощенной «Аль-Каиды». Дальше что будет – местный «Норд-ост» с Бесланом?
Подбегают наши ребята, что у машин оставались. Я тоже хорош, расслабился как салабон, едва себя не погубил и любимую жену! Хотя вопрос, чем бы охрана помогла: случай «сумасшедшей бабули в толпе» – это кошмар для телохранителя. Особенно когда этой «бабуле» на собственное выживание наплевать.
– Врача! – кричит Лючия. – Медики есть? Да вызовите «скорую» кто-нибудь!
Появляются наконец и карабинеры. Действуют грамотно – лейтенант обращается ко мне: «Товарищ Смоленцев, вам нельзя тут оставаться». И мы отступаем к Дворцу правосудия, в боковой подъезд. Успеваю заметить мигалки машин «скорой», въезжающих на площадь. Паранойя говорит, что особо умный враг мог придумать и такое, послать тупого урюка на убой ради создания форс-мажора, тут же появятся лжеполицаи, отведут объект в укромное место… Так лейтенанта я прежде видел, он тут в охране стоял, и среди полицаев лица знакомые. Ну а что в итальянские госорганы настолько глубоко проникла измена, не верится совершенно. Мафия на севере Италии никогда не была сильна, ну а сейчас и на Сицилии ее добивают. А у англичан, мы знаем, наличествует разведывательная, глубоко законспирированная агентура – но мощной террористической организации точно нет. Иначе – если не контрразведка, то уж товарищи попы о том бы знали!
В итоге трое погибших (не считая самого террориста) и девять раненых, разной степени тяжести (двое – очень тяжело). В ответ по городу Риму и всей Италии день арабской казни – карабинеры врывались в жилища арабских гастарбайтеров и устраивали там тотальный шмон. И представьте себе, поймали – у кого-то нашли гранаты, точно такие же, как у террориста.
– Сенуситы, – сказал мне товарищ Луиджи, – по их словам, приказ отдал глава ордена. Ну а они не смели ослушаться. Хотя говорят, что приехали в Италию без всякого намерения на террор – а просто заработать и семьям что-то послать. Помимо кучи отловленных за мелкие нарушения, поймали десяток всерьез причастных. Из которых трое в тот день были возле Дворца правосудия, у парадного входа. Чистая импровизация, как у вас говорят, «на коленке» – англичане бы лучше снабдили оружием, а то и прислали бы свою группу. А у этих на всю команду – два пистолета и ящик гранат, украденный на армейском складе (виновные уже найдены и осуждены).
Так ведь глава ордена у нас сидит и ждет, когда повесим. А кто вместо него, исполняющий обязанности? По имеющейся информации – его жена Фатима! А за ней, скорее всего, английская разведка?
– Ну тогда, товарищ Луиджи, я настоятельно вам советую, если уж нельзя совсем от арабской рабсилы отказаться – то сенуситов категорически не пускать! А лучше вообще, чтоб только из Триполитании, с запада – которые не враги.
Хотя слышал, что арабу в Италии стало сейчас очень неуютно. Карабинерам на глаза попадешься, тут же проверка документов, стать лицом к стене, вывернуть карманы! А в рабочих кварталах Турина и Милана арабов на улице просто бьют толпой. Что не есть хорошо – поскольку национализм, «Италия для итальянцев».
А итальянцы – народ хороший. Лючия в госпитале раненых посетила. Так мне передала ответ одного – на вопрос, почему они так сделали?
– Вы, синьора Лючия, надежда Италии. И это было бы неправильно – если бы вас убили, а мы смотрели. А о страхе и не думалось тогда.

Поль Фаньер,
журналист, гражданин США.
Италия, деревня Ладзари

Эй, мальчик, поди сюда. Где тут можно пообедать? И пообщаться со старожилами вашей деревушки? Трактир «Лючия» – это где? Понял, спасибо, держи доллар. Ты что, никогда не видел американские доллары? Дикари…
Добрый день, джентльмены! Тьфу, синьоры. Я американский журналист. И готов заплатить любому, кто расскажет мне про вашу местную знаменитость. Это ведь правда, что та самая Лючия родилась и жила в вашей деревне? Что, родилась в Риме, ее мать приехала сюда, когда Лючии было два годика? Так какая разница – выросла она здесь? Пока ее мать не вернулась в Рим и не получила там место прислуги, верно в ваших газетах написано? Говорите, и после писала регулярно и приезжала иногда? То есть вы все про нее знаете – включая подробности, о которых в газетах не пишут?
Что значит какие? Слышал я, что итальянки еще более страстные, чем француженки, хе-хе! С самого раннего возраста – может быть уже многоопытная женщина в шестнадцать лет. А Лючии сколько было, когда она отсюда уехала? Слушайте, ну мы же взрослые люди и все понимаем! Чтобы у такой красавицы, да не было возлюбленных? Да, я понимаю, что сплетнями не разбрасываются – но если я хорошо заплачу?
Да, желательно с подробностями. Например, как вот на том сеновале, и ваша Лючия с горячими итальянскими парнями. Хорошо, если будут имена этих парней – и их рассказ, как все было. Ну я ж сказал – плачу как вам, если дадите мне информацию, так и после отдельно, если укажете мне того, кто эту информацию даст. Что тут непонятного?
Синьор, вы что, дурак? Я сказал, что дам вам доллары! И не обману, вот взгляните. Сколько – ну, это зависит от того, что вы мне сообщите, насколько убойный материал. Например, «список любовников нашей итальянской героини – больше, чем у иной профессиональной жрицы любви». Или «чем синьора Лючия зарабатывала на хлеб до того, как встретила своего русского».
Эй, а кто все эти люди? Куда вы меня тащите?! Я гражданин США, Америка за меня заступится! Не трогайте меня! Зачем мне на конюшню? Что вы со мной делаете?! Ааааа!!!

Газета «Мессанджеро», мелким шрифтом на последней странице 
Американский журналист Поль Фаньер, совершающий поездку по Италии, пребывая в деревне Ладзари, внезапно заболел помрачением рассудка. Выкрикивая бессвязные слова, он вбежал во двор местного ветеринара синьора Гатто и, схватив нож, сам себя лишил мужского естества. Сей прискорбный факт подтвержден вышеназванным синьором, а также мэром Орланди, святым отцом Мароне, жандармом Моретти и еще тридцатью двумя жителями этой деревни. Несчастный больной доставлен в психиатрическую лечебницу синьора Ди Маттео для последующего лечения.

Канцелярия Святого престола – святому отцу Корнелио Мароне, из прихода Ладзари 
Отпускаем вам ваш грех лжесвидетельства, ибо не может быть грехом деяние, направленное против еще большего греха. Также даем вам право отпустить сей грех вашим прихожанам.

Снова Поль Фаньер.
Посольство США в Риме

Огромная благодарность, что вытянули меня из этого проклятого вертепа! Вы видите, что сделали со мной эти мерзавцы – я нормально ходить пока не могу! Еще дня три в постели мне не помешали бы – но не в палате же с помешанными! Особенно когда персонал на все мои протесты отвечает: «Вас вылечат и выпустят, синьор, вы будете свободны как ветер – за воротами толпа ваших поклонников ждет, со всей Италии приехали те, кто очень сожалеют, что вам внимания не успели оказать». И я не мог заснуть, все в ужасе ждал, что негодяи впустят ко мне орду линчевателей! И за что – за пару заданных нескромных вопросов? Они еще об этом пожалеют!
Вы хотите сказать, что Соединенные Штаты не могут защитить своего гражданина? Что значит «к сожалению, Италия – это не Никарагуа». Для чего тогда я плачу налоги в американскую казну? Если, по-вашему, невозможно послать в ту мерзкую деревушку морскую пехоту, чтобы там с этим отребьем поступили как Достлер когда-то – то официальный протест вы заявить можете? И потребовать от макаронников компенсации!
Уже заявили? Отлично! Тогда не затруднит ли вас передать мои материалы в Штаты? То, что я успел придумать, лежа на больничной койке, и теперь по-быстрому записать. Чтобы завтра в газетах появилась правда о «святости» этой Лючии. Что значит просмотрели уже и на ваш взгляд это чересчур – а пусть попробует опровергнуть!
Ты, итальянская дрянь, еще узнаешь, что такое американский журналист! Особенно когда его взять за больное место. О твоей «праведной и моральной» жизни прочтя – самые последние шлюхи будут брезгливо плеваться. Ну а я, своей фантазией, еще и заработаю себе на новый «кадиллак»!

Лючия Смоленцева

Я в бешенстве отбросила газеты. Мерзкая тварь! Он ведь в Италии еще? Отлично – тогда я его убью, но прежде засуну ему в глотку его гнусный пасквиль и заставлю сожрать. И думаю, что ни один итальянский суд меня не осудит за это!
– А мне нравится, – сказал Юрий, – выходит, я одновременно женат на Лукренции Борджиа, Екатерине Медичи, каких-то древнеримских злодейках, а также Миледи Дюма во плоти и воскресшей Мата Хари – с кем еще этот щелкопер тебя сравнил? Галчонок, тебе никто не говорил, что ты очень красива в праведном гневе? Жалко, что тут фотографов нет.
– Ты это всерьез?! Страсть к убийству с утонченным садизмом – ладно, тут месье (или уже мистер) Фаньер близок к истине, окажись он сейчас передо мной! Но приписывать мне столь непристойные вещи, о которых порядочная синьорина и знать-то не должна – или я еще не вполне владею английским и что-то не так поняла? И он пишет, я этим занималась со всем личным составом гарибальдийских бригад, советских «песцов», базы в Тобруке, экипажем миноносца «Турбине», а также в Москве лично с товарищем Сталиным и товарищем Берией! И в комментарии к фото, где я обнимаю своего отца на аэродроме – мерзкие намеки, что я испытываю к нему не только дочерние чувства?! У нас в деревне за малую долю подобной лжи о приличной синьорине – ее отец, брат, жених имеют право убить клеветника!
– Чему тебя Анна учила? – покачал головой мой рыцарь. – Бегать, стрелять, прыгать с парашютом и прочее – это, конечно, хорошо, но мало. А мозги включать, в холодном режиме? В отличие от Фаньера – ну написал он откровенный бред…
– А ты в этом сомневаешься? У меня никогда не было ни единого мужчины, кроме тебя! О святая Лукренция, в этом я могу поклясться и перед Господом, и перед портретом товарища Сталина. Если нет пока в коммунизме икон. Или Ленин тут больше подойдет – он вроде как канонизирован?
– Сядь! – приказал мне мой муж. – И вспомни курс Академии, предмет «Пропаганда», о распространении слухов. И скажи, умно ли поступил Фаньер, разом вписав в причастные столько народу? Если и гарибальдийцы, и экипаж миноносца, и персонал авиабазы, кто там еще названы, и что все они поголовно  – а в реальности все они знают, что это ложь. А в Италии у каждого куча родни, друзей и знакомых. Сколько народу того же Фаньера у лечебницы караулили – узнали, приехали, без всякого оповещения в газетах! А теперь подумай, сколько людей будет абсолютно убеждено в твоей невиновности и самым активным образом убеждать в этом остальных! И кто поверит Фаньеру, особенно после его обрезания, над чем вся Италия уже посмеялась? Что бы ты в Академии сказала, если бы кто-то такую курсовую работу предложил, как Фаньер сделал? Двойка с минусом – и то с натяжкой.
– А кроме Италии? Даже в Советском Союзе? И в других странах?
– И сколько народу в СССР читают американские газеты? А до прочих – прости, Галчонок, но тебе разве не все равно, что о тебе будут думать в Нью-Йорке, Лондоне или Париже? Поверь, что хорошими мы для этой публики не будем никогда. Так что – пускай клевещут! – Тут мой муж плотоядно усмехнулся. – А уж каким местом Фаньер думал, задев лично товарища Сталина, это я отказываюсь понимать. Поскольку Иосиф Виссарионович таких шуток не воспримает совершенно.
И снова стал серьезным.
– Ты лучше подумай о другом. Что вся эта бредятина затеяна не дураком Фаньером, а кем-то умным. В расчете именно на твое бешенство и возможную глупость. Я не оценку твоего ума имею в виду, Галчонок, а что ты в горячке какой-нибудь ляп совершишь. Не думай, что тут абсолютно все тебя на руках носить готовы – со здешней версией «Аль-Каиды» до конца пока еще не разобрались, всех ниточек не вытянули. Конкретных исполнителей взяли, а главари, связные, наводчики кто? Откуда деньги взялись на тот ящик гранат – из-за границы передали, или из «общака»? Читала ведь материалы от товарища Луиджи – что у гастарбайтеров есть «касса взаимопомощи», куда все эти урюки взносы отчисляют, это мы и раньше знали. А копнули подробно – так оказалось, что приход-расход не сходится, и прояснить требуется, откуда деньги поступают, и куда идут – хорошо, если просто в карман «эмиров» общины.
– Так гнать этих… к чертовой матери! А вместо них, на черные работы – хоть испанцев! Которые тоже и в немалом числе на заработки приезжают. Пока у них дома все еще безработица – поскольку капитализм.
– Не так все просто. Ливия ведь не колония. А такая же провинция Италии, как Сицилия или Сардиния – итальянцы, родившиеся в Триполи или Бенгази, считаются ведь за полноправных граждан хоть в Риме, хоть в Милане или Турине. Но тогда и прочее народонаселение Ливии – это такие же граждане ИНР. Или нам категории «расово неполноценных» вводить? И кстати, те же арабы, берберы, туареги Триполитании – к Италии вполне лояльны, так что их гнобить будет и несправедливо, и глупо, зачем нам самим плодить себе врагов?
– Ну, тогда не знаю. Сделать как при СССР в Средней Азии было? Тридцать лет назад сплошь басмачи, отсталый народ – а сейчас вполне сознательные, образованные граждане Советского Союза, честно за нас воевали. Так сколько на это требуется лет?
– Много, Галчонок. Поднимать отсталый народ до своего уровня – это долго и медленно, а спустить все в сортир можно за пару лет, как в девяностые у нас. Но другого пути не вижу. Это – политика, долгосрочная и планомерная. А не как в «песцах», прилетели, всех врагов перебили, и с победой домой.
– Это ты после того, что в сорок девятом было, такой умный? Думал, я не знаю? Но пообещай, что впредь я – только вместе с тобой! Иначе я ж не вынесу тебя ждать, а вдруг убьют!
И расплакалась я – а он меня на руки поднял. И что дальше было в номере «Гранд-отеля», промолчу.

Валентин Кунцевич

Народ воюет – а мне докладные писать. Взбешусь ведь!
У Форсайта в «Псах войны» очень хорошо описано состояние после победного боя: «Дикая радость, что ты остался жив, а те, сдохли». Значит, ты – лучше. И чтоб самому себе это доказать – ты хочешь, чтобы завтра в бой снова. Зная, что ощущение после – это словами не передать, кайф такой, что… ну выразить не могу.
Слава Князев, наше светило медицинское, мне ответил – «адреналиновый наркоман». Добавил, что это у берсеркеров было – так что с этим осторожнее, а то запросто слетишь с катушек. Утешил однако, что я еще до той стадии не дошел – берсеркеры состояние «замедленного времени» у себя управляемо вызывали, как в бой идти, ну а у меня спонтанно выходило, как на «Нахимове», когда эта тварь Кук хотел сынишку Ани зарезать, и до того, за все годы, еще дважды (что очень много – редко кто хотя бы единожды такое испытал, за всю жизнь). Так что имею шансы в берсерка превратиться. И очень надеюсь, что в окружении своих не взбешусь, как все берсеркеры по легенде кончали (кому везло до этой стадии дожить).
Завидую Васе Гаврилову – который так на Севере и застрял. Викингов этих топит – так как недовольные тем, что Нарвик, Тронхейм и Буде – это Заполярная область СССР, еще не перевелись. А партизанская война против партизан – самая для партизан страшная. Попросту – если есть на кого-то из местных материал, что человек из «Асгарда» (бандерье на норвежский манер), то такого без всякой юридической бюрократии изымают и трясут. Как изымают – так ведь море же! Вышел рыбку половить, а лодка перевернулась, все утопли. А что кто-то не утонул, а в застенках кровавой гэбни показания дает, это народу знать не надо. Вот не пойму, отчего эти потомки викингов морем живут, а очень часто плавать не умеют? А потому, в воде оказавшись, против обученных боевых пловцов совершенно беспомощны – только вяжи и тащи. Жалко, что под замес иногда и невиноватые попадают – члены семей, кто вместе на баркасе, или если информация ошибочная вышла. И отпускать, простите, никак нельзя – нехай местные и дальше верят в несчастные случаи на море или в агрессивных китов-убийц. Нет, мы не звери – знаю, что теперь таким случайно попавшим предлагают подписать добровольное ходатайство о переселении на Дальний Восток, в места вроде Сахалина или Камчатки. И что могут даже и семью вывезти после. Ну а что с такими до пятидесятого года делали – так и они ведь «предателей» так же топили, и тоже, бывало, с женами и детьми? Такая вот «Поднятая целина» на скандинавский лад, только Шолохова под нее еще нет.
Итак, пишу по заданию Пономаренко докладную – что с шахидами делать? Поскольку то, что эти аллахакбары в Риме учинили – вроде бы британцы в Палестине с таким встречались уже, но мы и итальянцы – еще нет. Насколько это может быть опасным – и распространится ли на нашу Среднюю Азию, не дай бог?
Ну, начнем с того, что камикадзе – это продукт не массовый. Человек – это такая тварь, что жить всегда хочет, в инстинкты вбито. Потому даже в нашем мире (век двадцать первый) очень часто в смертники брали тех, у кого личный мотив зашкаливал, вроде мести за убитую семью. Хотя нередко бывали и добровольцы, искусственно мотивированные, как правило, из полной нищеты, «все равно завтра с голода сходну, так хоть за идею», или же «моя семья за мою смерть деньги получит и в люди выбьется». А под конец к производству шахидов и высококлассные психологи были привлечены, забивая в головы рекрутов (среди которых нередко попадались уже не нищие безграмотные пастухи, а студенты университетов): «Ты полное ничтожество, пыль – и можешь помочь великому делу, жизнь за него отдав», – но в этой реальности еще лет двадцать такое будет очень маловероятно. Но в любом случае идти на смерть с улыбкой – это надо быть японским самураем, а особь вида «шахид обычный» выдают остановившийся взгляд, расширенные зрачки, бормотание молитвы под нос и лицо «краше в гроб кладут». На это и смотреть надо – и тут обычная проверка документов помогает, у шахида нервы на пределе, и он, как правило, подрывается, не дойдя до намеченной цели. Патрульных при этом искренне жаль – или надо, как у израильтян, подозрительной личности сразу руки за спину и вообще все тело фиксировать так, чтоб только язык шевелился, а уж после разбираться, что за фрукт. Но в Израиле шахиды одно время были национальным бедствием, так что не только полиция пристрелялась, но и у населения столь крайние меры возражений не вызывают – а как в Москве такое представить? И не сам смертник в этом случае, а контролер может кнопку нажать, если взрыватель с радиоподрывом. Так что и тут меры нужны – место ожидаемой диверсии заранее накрыть колпаком РЭБ, чтобы любые чужие сигналы не проходили. Но опять же – в Израиле к такому нормально относятся, а в Москве 2012 года, когда накрываются все мобилки, навигаторы и вайфай, какой поднимется вой?
Ладно, это пока здесь дело далекого будущего. Страшного будущего – когда химия достигла уже таких высот, что заряд взрывчатки можно сделать, например, в виде книги. Или одежды – толстой куртки-пуховика. Причем определить это методами поверхностного досмотра, без специальной (и дорогостоящей) аппаратуры невозможно. Правда, даже в мое время технология изготовления таких опасных предметов была доступна лишь государствам, и небедным – а не какой-то банде террористов на коленке в гараже. Но наука движется, да и давно известно, на кого изначально работали и «Аль-Каида», и Беня Ладный, кто их спонсировал и оружием снабжал. Так что тот мир, из которого мы сюда попали, к чему он придет еще лет через пятьдесят, страшно и представить – это Оруэлл отдыхает, ему бы фантазии не хватило. Причем переход к нему будет вполне добровольным, из соображений безопасности. А что будет здесь – о том ведает лишь Аллах.
Однако продолжу – как распознавать смертников? Обращать особое внимание, если подозрительная личность – толстяк, или одет во что-то объемное. Так как у нас бывало, что на шахида напихивали до десяти килограммов тротила (вес начинки 203-мм фугасного снаряда – главного калибра тяжелых крейсеров) плюс поражающие элементы (всякое железо). Что тренированному взгляду хорошо заметно – и сочетание пуза с худощавым лицом, и другая пластика движений от навьюченной тяжести, и просто видны под одеждой какие-то предметы. Хотя были известны у нас и совсем поганые случаи, когда шахидом была «беременная» женщина с искусственным животом, а вот это по психологии, пластике и мимике определить чрезвычайно сложно, и стрелять в такую без стопроцентной уверенности станет лишь полный отморозок. Единственный выход – этих к охраняемому объекту или лицу не подпускать категорически, а «стой там, сейчас тебя врач посмотрит». Бывали случаи, когда смертникам перед употреблением давали наркотики или спиртное. Но тут опасность, что интеллект понижается, и черт знает, как мозги замкнет. Потому в этом случае рядом с шахидом должен быть контролер, который подводит своего напарника к объекту, а в последний момент отваливает. В будущем именно контролер может и кнопку радиовзрывателя нажимать – но сейчас это не столь невозможно (транзисторы есть уже), как расточительно, даже на взгляд богатой Конторы.
И конечно, использование камикадзе не отменяет этапа предварительной подготовки – определить место и время встречи, расставить свои фигуры. Также лучшая контртактика – это работать на опережение, оперативными методами (например, от агентуры) узнать, что такая-то организация замышляет – и взять всех тепленькими.
Все расписал, отдал Пономаренко. Вместе с еще одним докладом. А назавтра был вызван на ковер.
– Аргументируй, – сказал мне Пантелеймон Кондратьевич, листая тот, второй мой доклад. – У нас, конечно, религия уже не совсем опиум для народа, на текущий момент, но не до такой же степени! Ладно, с католиками дружба – но чтоб басмачи?
– Так я уже все расписал. В СССР (а теперь еще и наша зона влияния на Ближнем и Среднем Востоке прибавляется) живет несколько десятков миллионов мусульман – а с заграницей, так и за сотню. И роль религии у них на порядок выше нашего – у нас, сколько знаю, поп никогда не был абсолютным авторитетом, даже при царе. А у них шейх – это духовный лидер, вождь и наставник, авторитет для своей общины абсолютно во всем! И как понимать, что этих шейхов и имамов (настоятелей мечетей), даже тех, что у нас, готовят в медресе (мусульманских университетах) что в Мекке, Каире и еще черт знает где?! После чего уже у нас они ведут самую настоящую подрывную деятельность, антисоветскую пропаганду, если не прямой шпионаж и подготовку к диверсиям. Значит, надо или запрещать мусульманскую веру к чертям (что проблематично, а вне СССР и невозможно), или воспитывать мусульманских попов в своем социалистическом коллективе! То есть открыть свои медресе.
– Ты думаешь, над этим раньше не задумывались? – спросил Пономаренко. – Было решено перед людьми поставить выбор: социализм или мечеть! Нехай клевещут – лишь народ от себя оттолкнут. Что в советской Средней Азии в общем и наблюдаем.
Ага, год сорок девятый здесь! И Юрка рассказывал, какую роль во всем муллы сыграли – говорил непечатными словами. Но в СССР с натяжкой еще можно с этим согласиться, особенно в городах. А в Ираке, Сирии, где наши войска пока еще стоят, и в Ливии теперь? Там же народ вообще, на уровне даже не нашего семнадцатого года, а семнадцатого века – и мулла для них высший авторитет. Так лучше, если муллы будут «наши». Создать «лумумбарий», простите, медресариум где-нибудь в Ашхабаде, под нашим контролем. Или несколько, раз у них сунниты, шииты и еще куча разных сект – или все ж один, нехай учатся жить под одной крышей и терпимость проявлять – но это уже в процессе определимся. А чтобы авторитет Мекки подорвать, зайти с другой стороны. Верно наша Лючия заметила, работорговля у арабов и сейчас вовсю цветет и пахнет. Так статистику поднять, сколько советских граждан в хадж ушли и не вернулись? И «Советский Союз обеспокоен» – предъявите их нам, живыми или мертвыми, во втором случае накажите виновных, и впредь несите ответственность за каждого нашего гражданина на вашей территории. Отчего это одним американцам дозволено – «в каком-нибудь Гаити нашего гражданина обидели – посылаем морскую пехоту»! А уж дипломатические меры – «такие-то люди вашу границу пересекли, назад не вернулись, хотя все сроки минули, так где они?» – это сам Аллах велел! Не можете у себя порядок навести – значит, мы наведем сами. Без всякого Афгана, а точечной операцией, чтоб конкретный кочевой разбойный клан перестал быть. Книга есть на компьютере, Бич, «За аравийской чадрой» – расписано подробно, что там творится. Прекратить это мы вряд ли сумеем, все султаны и халифы за тысячу лет не справились. Но сделать так, чтоб самый последний работорговец знал, с советскими лучше не связываться, себе дороже выйдет, – это вполне реально.
Ну и мне (о том промолчу) славная выйдет охота! Съездил, сделал мир чище, число аллахакбаровцев поубавил, в Союзе отдохнул, и опять. Спокойнее выйдет, чем тут в политику лезть – и очень может быть, здоровее буду. Надеюсь, что отпустят меня на эту войну – или все же в Академию сошлют?
– Доложу наверх, – подвел итог Пономаренко. – А ты не забудь, тебя Академия в сентябре ждет. Нам ухорезов хватает – умные нужны.
И куда теперь бедному ухорезу податься? ЗИМ свой завел, еду в меланхолии по вечерней Москве. В свою квартиру на Ленинградке, где меня Мария ждет – расписались мы с ней неделю назад, не одному ж Юрке семейным уютом наслаждаться (должен вернуться скоро, обязательно спрошу, его прекрасная римлянка и в самом деле с ним ходила на чужой борт?). На регистрации лишь Юншен присутствовал, со своими дамами, «розой» и «орхидеей» (Маша с китаяночками на удивление быстро общий язык нашла – стоят три дамы и мило щебечут меж собой), ну и несколько ребят из сослуживцев (этого времени). Так что законно и с чистой совестью забрал я Марию из ее общаги, и у себя, так же по закону, прописал. «Вы ведь женитесь когда-нибудь, товарищ Кунцевич, и детей заведете». Будут уже мои внуки в этой квартире жить в этом 1991 году. Даже поругаться успели – ну зачем тебе госпиталь, моей зарплаты на двоих с избытком хватит! Нет, «Хочу, чтобы профессия была, с осени в мединститут поступаю». А меня так очень напрягает, когда приезжаю домой, а жена на ночном дежурстве! В госпиталь съездил, поговорил, чтоб ее только в день ставили – так Маша в обиде, «перед подругами неудобно, такая привилегия». Так ты вообще работать не обязана, на замужних не распространяется закон о тунеядстве! Нет, говорит, хочу врачом стать.
Но сегодня она в утро, значит, должна дома быть. Время восьми нет – детское еще. Может, в кино пойти – хотя мы с Марией уже все новинки киноэкрана пересмотрели (раз телевизора нет, а до интернета с ютубом и прочим вообще как до луны). Через площадь Маяковского проезжаю, там кинотеатр «Москва» (бывший «Дом Ханжонкова», с тринадцатого года – Первую мировую, революцию, Гражданскую, Отечественную и построение социализма пережил, демократии с рынком не вынес, в моем 2012 году там была пивная с закусочной и банкетный зал) и на афише – лицо нашей итальянки, «Высота». Фильм, где вместе с Лючией и та , кто на Марию похожа, снялась. В ином времени я, желая любимые кадры увидеть, видеоролик смотрел бы на компе – ну а тут только по билету и в зале. Обычное время сеансов – в восемь и девять сорок.
Успею еще домой заехать. И Марию убедить, что чем сидеть скучать в квартире, лучше проветриться и культурно отдохнуть, пусть даже на фильме, что мы уже смотрели. Или махнуть на все и взять билет на восьмичасовой – а Маше сказать, что на службе задержался?
Если узнает – смешно, если ревновать станет к изображению на киноэкране!

Оливер Гарднер,
корреспондент «Дейли Экспресс»

Война не завершилась с повешением Гитлера. Она продолжается – и кончится лишь с окончательной победой сил Света над воинством Тьмы!
Я был в Москве, Киеве, Львове. Ездил по территории, где когда-то была Киевская Русь – европейское государство, правители которого имели самые тесные связи с Европой, вплоть до того, что заключали династические браки, выдавая своих принцесс за европейских королей. Московское царство, от которого ведет родословную Российская империя, а за ней СССР, возникло гораздо позже – как часть азиатской, татарской Орды. И об этом забывают те, кто сегодня считает русских европейцами, славянами. Но даже Пушкин говорил – поскреби русского, найдешь татарина.
Меня удивляло, отчего в Киеве (это столица еще недавно существовавшей в составе СССР Украинской республики) население практически ничем не отличается от русских в Москве, там практически не услышишь особой «украинской» речи. И лишь на западе, в Галиции, сохранились островки прежней культуры. Конечно, тут еще сказывается благотворное влияние того факта, что данная территория очень долгое время была частью Польши, затем Австро-Венгерской империи, но не России. Но также это – влияние изощренной русской политики на присоединяемых землях!
Я был на пароходе «Адмирал Нахимов» непосредственным свидетелем того печального инцидента. Среди пассажиров был русский адмирал Лазарев, самая загадочная фигура в русской правящей верхушке – очень жаль, что я не успел взять у него интервью. В ресторане он находился вместе с женой (очень красивая женщина, похожая на актрису из одного русского фильма, пользовавшегося большой популярностью), двумя сыновьями и многочисленной свитой. Нам прислуживали вышколенные официанты, среди них был один, очень представительного вида, похожий на священника. Я видел, как он нагнулся над столом Лазаревых – и в следующую минуту там что-то произошло, несчастному официанту скрутили руки и потащили прочь. Адмирал с семьей, как и несколько других важных персон, окруженные охраной, также спешно покинули ресторан. Когда я пытался это сфотографировать, ко мне подскочили двое агентов в штатском и грубо велели засветить пленку. А всей оставшейся публике было приказано разойтись по своим каютам и оставаться там, до особого разрешения.
Сейчас о том можно сказать – накануне я имел разговор с представителем украинского Сопротивления. Мне был дан намек, что на корабле что-то должно произойти – и, воспользовавшись вынужденным заточением в каюте, я стал набрасывать в блокноте предварительный план будущего репортажа. Не опасаясь за себя лично, ведь журналисты – это некомбатанты, их не принято трогать, по крайней мере в цивилизованных странах и в мирное время. Но русские повели себя как варвары – ворвались в мою каюту, все перевернули вверх дном, и мой блокнот стал главной уликой. Еще у меня якобы нашли боеприпасы – смешно, ведь журналисту совсем не надо лично в кого-то стрелять! – а также заявили, что кто-то из схваченных повстанцев дал показания против меня. Я не имел дипломатического статуса, хотя британский консул в Одессе был предупрежден и готов, при моем исчезновении, сделать запрос о моей судьбе. Но русский офицер НКВД, допрашивающий меня, сказал, что если здесь дошло до взрывов и стрельбы, то на корабле действует закон военного времени – и любого, заподозренного в сотрудничестве с врагом, могут допрашивать с применением пыток, а затем расстрелять без всякого суда. У него были глаза патологического убийцы, и я понял, что он не шутит. И я дал требуемые показания и все подписал – как сделал бы на моем месте любой благоразумный человек.
Про свое заключение в севастопольской тюрьме ничего интересного сказать не могу. Как и про свое этапирование в Москву, в отдельном купе почтового вагона, под конвоем солдат НКВД или СМЕРШ. Первые – это советская тайная политическая полиция, вторые – это армейская разведка и контрразведка, при этом сильно соперничают друг с другом. К чести русских могу отметить, что меня не били, не пытали, не морили голодом, и содержали во вполне приличных условиях (за одним исключением: русские поезда – это подлинный ужас), но строго контролировали каждый мой шаг. Ведь в будущем судебном процессе я формально считался не обвиняемым, а свидетелем – и разумеется, моя изоляция была нужна лишь для моей безопасности.
Суд, проходивший в Москве летом 1953 года, русские коммунисты могут записать на свой счет как безусловную пропагандистскую победу. На скамье подсудимых оказались не только те несчастные, кто пытался захватить пароход, но и все украинское повстанческое движение – широкой публике, в том числе журналистам, как из СССР и советских сателлитов, так и из свободного мира, было продемонстрировано большое количество свидетельских показаний, документов и фотоматериалов, говорящих о зверствах ОУН, кто-то из моих коллег даже сравнивали это с известным фильмом «Обыкновенный фашизм». Суд проходил в том же дворце на Пушкинской (Дом союзов, Октябрьский зал), где и пресловутые процессы тридцать седьмого года. Как и тех троцкистко-бухаринских заговоршиков, несчастных украинских повстанцев судила Военная коллегия Верховного суда, а главным обвинителем был господин Руденко – тот самый, что представлял интересы СССР в Штутгарте и в итоге отправил на виселицу Гитлера, Геринга и еще пару десятков высших руководителей нацистского рейха. Процесс был безупречно отрежиссирован и даже театрализован – на сцене за президиумом был экран, на котором публике демонстрировались фотографии и документы. Зачитывались показания свидетелей. Обвинение проводило однозначную параллель между гитлеровским нацизмом и украинским повстанчеством – тем более что господин Бандера своим сотрудничеством с гестапо и абвером во время войны дал прекрасный повод для таких обвинений. А у нас в Британии запомнились слова Руденко – что попытка захвата корабля с убийством экипажа и пассажиров по английским законам однозначно считается пиратством, наказуемым виселицей. Эти законы до сего времени официально не отменены – «и как бы у вас в Англии сейчас поступили бы с террористами, попытавшимися захватить ваше судно?»
После этой обвинительной речи, мне показалось, вот-вот в зале раздадутся аплодисменты и крики «смерть им!», а некий господин, назначенный защитником, по существу поддержал прокурора, заявив:
– Как можно защищать нацистских преступников, бандитов и убийц? Выполняя свой долг, я рад бы увидеть хоть какие-то смягчающие обстоятельства – но не вижу таковых, кроме словесного раскаяния обвиняемых. Вы поверите им на слово, что они «больше не будут»?
И никто не замечал, что на скамье подсудимых – в большинстве дети, не достигшие двадцатилетия. Я видел, как некоторые из них готовы были плакать от страха. Никто не задался вопросом, во имя чего эти юные герои пошли на верную смерть? Если против них, нескольких десятков детей, решившихся на отчаянный шаг ради любви к своей родине Украине, была высажена на пароход рота морского спецназа под командой полковника Смоленцева, того самого, что захватывал Гитлера – сотня отборных головорезов, вооруженных до зубов, обученных абордажу и привыкших убивать, не задумываясь, всех, на кого им укажут. Лишь двадцать юных бойцов Сопротивления пережили тот бой, оказавшись в плену – а сколько же было безжалостно убито, и трупы их были выброшены за борт, на корм акулам! Сколько умерли от пыток при допросе – если даже меня, иностранца и журналиста, готовы были подвергнуть этому? Отчего среди выживших оказалась лишь одна девушка – с остальными поступили как в фильме про царя Петра: «В крепости вино и бабы, пей и гуляй»?
«Герой» Смоленцев (успевший еще и в Италии отличиться) также выступил свидетелем на процессе, в самом его конце. Его речь по духу не отличалась от прокурорской – «враги, уничтожить!» Я спросил бы его, достойно ли такому как он гордиться победой над детьми, но мне никто не дал слова. Смоленцев был великолепен, блистая в парадном мундире с множеством наград – наверное, все женщины из числа присутствующих в зале завидовали его жене, известной русской актрисе, она также была на пароходе и выступила свидетелем после своего мужа – рассказав душещипательную историю, как глава повстанцев, Василь Кук (тот самый официант), хотел зарезать ребенка, «но один из товарищей, случайно оказавшийся рядом, схватил мерзавца за руку с ножом». Затем она (как мне показалось, искусственно) пустила слезу, дрогнув голосом, будто говорить о «подобной гнусности» ей было невыразимо тяжело – а когда она сошла со свидетельской кафедры, муж-герой заботливо обнял ее за плечи, помогая пройти на место в зале.
А я помню, что тогда в ресторане Кук (глава отряда повстанцев, зачем-то переодетый официантом) сам подошел к столику адмирала Лазарева. Он был ко мне спиной и далеко от меня – но после предельно короткой беседы из-за соседнего стола вдруг вскочил офицер и выкрутил Куку руку за спину, причем никакого ножа я не видел. И сразу все понеслось – значит, Лазарев тоже знал? Вряд ли в зале при всех могли быть переговоры – скорее обусловленный ответ, одно или два слова, понятные тем, кто в процессе, согласие или отказ, да или нет. Ответ не понравился Лазареву, и он дал команду – его «адъютант», первым набросившийся на Кука, был тот же офицер НКВД, который допрашивал меня, угрожая пыткой – командир его телохранителей, прикомандированных от русского ГБ? Какие договоры могли быть у адмирала, занимающего высокий пост в советском ВМФ, а не в политике, с украинскими повстанцами? Или Лазарев попутно состоит в штате и другой Конторы?
А после вызвали меня. Когда и у судей, и у публики уже сложилось устойчивое мнение, кто виновен. И этой публике, среди которой были и мои собратья по перу, предъявили мой блокнот – как пример лжи, готовой вылиться на головы западному читателю. Мои оправдания, что это лишь предварительные наброски, которые в окончательный вариант не вошли бы, вызывали лишь смех в зале и гневные вопросы судей:
– И как «пьяные офицеры толпой насиловали украинских девушек, так что крики раздавались по всему пароходу», это тоже наброски? Или «беременную женщину разорвало на куски гранатой при штурме» – это ваш авторский вымысел? Вы хотите сказать, что у вас свобода слова понимается по Геббельсу: «Чем чудовищнее ложь, тем скорее ей поверят»?
Что поделать, господа – человек не совершенен. Так уж повелось, что читающая публика любит смаковать кровь, насилие, убийства – а я, в сочувствии к повстанцам, изобразил то, что хотел изобразить. Но слова прозвучали не в то время и не в том месте, и эффект был прискорбный. «Дейли Экспресс» от меня открестилась и вышвырнула вон. И меня не брали ни в одну приличную газету – «мы разделяем ваши политические убеждения, мистер Гарднер, но поймите правильно, наша репутация, и доверие читателей…». А когда я, доведенный до отчаяния, обратился к Стэну Уилкинсу из редакции «Экспресс» (кто телеграфировал мне взять билет на тот проклятый пароход) – раз вы меня так подставили, то возместите, а то я ведь тоже могу всякие неприятные вопросы вам обеспечить, – то услышал ответ:
– Оливер, дело не в том, что вы в чем-то виноваты. А в том, что у газеты возникли проблемы из-за вас. И наименьшей потерей для репутации было сделать вас крайним – ничего личного, просто бизнес. И выслушайте дружеский совет – Британия не полицейское государство, как Советы, но с этими джентльменами – вы поняли, о ком я говорю – лучше не ссориться. Если станете болтать лишнее, то весьма вероятно, станете жертвой грабителей, или вас машина собьет, или случайно выпадете из окна – мало ли что могут придумать… Вы живы, вы дома, а потеря работы – это такая мелочь в сравнении с двадцатью годами в русском ГУЛАГе!
И тогда я решил написать книгу. Отдать последний долг тем борцам за свободу Украины, отвагу которых я видел – и не мог защитить на том судилище, которому рукоплескала не одна Совдепия, но, к сожалению, и мои соотечественники. Видя лишь «пиратство» и совершенно не думая, что толкнуло юных героев на этот безнадежный шаг. Если бы я был адвокатом на том процессе, то я бы сказал:
– В любой нации лишь меньшинство (как правило, из образованного населения) готово отстаивать подлинно национальные интересы. А большинство же – это просто инертная масса, довольная лишь тем, что живет, сыта, удовлетворяет свои инстинкты. Готовая пойти за любым, кто ее накормит, оденет, даст работу и жилье, обеспечит закон и порядок – забыв свою веру, кровь и язык. Скажите, господа судьи, как следует поступать национальной элите, когда предает толпа?
ОУН-УПА воевало против собственного народа? Нет, это истинные представители украинской нации воевали против предателей – что с того, что эти предатели составили большинство? Что делать с теми, кто ради сытости и покоя готов отринуть истинные, дедовские знамена той великой Украины, которая раньше простиралась до Волги – и стать московитами, и по духу, и по вере, и по языку? В Киеве больше не слышна украинская речь – потому что эта территория уже заселена этническими русскими (азиатской расы), а европейцы-украинцы вытеснены в Карпаты! Дикая периферия Великой Украины (еще именуемой Киевская Русь) попала под власть Орды и стала азиатским Московским царством – а теперь пытается распространить свое влияние обратно на исконно славянские земли. Польша испытала это полтораста лет назад – когда оказалось, что народ в большинстве своем недостоин лучших сынов своей нации, великодержавной шляхты. Повстанцы из ОУН-УПА кажутся излишне жестокими – нам, привыкшим к Хартии вольностей и Конвенциям ведения войн. А как им быть в войне против собственного народа, большинство которого стало врагами, предателями своей нации? Когда предать гораздо выгоднее, чем сохранить верность? Когда принять чужой порядок – значит быть сытым и в тепле, а отстаивать дедовский – это добровольно подвергнуть лишениям себя и свою семью. Когда, чтобы удержать под знаменем своих же бойцов, нет никаких иных средств, кроме самого жестокого террора. Даже по подозрению казнить возможно и невиновных – потому что нет никакой возможности в достоверном расследовании. И нет надежды, что придут освободители с запада и принесут свободу.
Прежде чем строить царство божие – надо выполоть сорняки, отделить овец от козлищ. Прежде чем осуждать украинского повстанца, поймите, как ему было тяжело! Когда он должен был своими руками убить отца – не благославившего на «греховное» дело. Мать – не захотевшую забыть прежние времена. Брата – посмевшего взять оружие против. Сестру – не захотевшую порвать с русскими подругами. Жену – не надевшую украинское платье. Сына – за то, что он скажет хоть слово по-русски. Это ужасно, скажете вы – но подлинно виновны в том русские, отравившие души невинных людей своим ядом, а не те, кто вынужден был исполнить приговор! Придется разрушить все, что русские построили, чтобы освободиться – при лучине сидеть и деревянной сохой пахать, но разве не лучше быть голодными, но свободными, чем сытыми, но в рабстве? Так склоните головы перед идущими на смерть. Готовыми пройти через кровь и грязь – ради свободы. Ще не вмерла Украина – вслушайтесь в каждое слово этой песни! Когда я впервые услышал этот гимн, написанный в прошлом веке даже не украинцем, а группой каких-то поляков, едва ли не ради смеха вольно переведших на украинский широко известную «Еще Польша не сгинела», то она мне показалась жутким похоронным завыванием, вместо победного марша, не вдохновение солдат, идущих в бой (как в оригинале), а стон рабов, еще только мечтающих восстать. Затем я пробовал увидеть прекрасное и величественное содержание за уродливой формой – и склонил голову перед величием повстанцев, под самым страшным гнетом хранящих мечту о свободе.
Я сказал бы это, будь на том суде адвокатом – а не свидетелем, могущим в любой момент стать обвиняемым. И никто бы не услышал меня, сгинувшего в ледяном ГУЛАГе среди сибирских дикарей. Потому я промолчал там – и говорю здесь. А кроме того, я очень надеюсь, что эта книга будет иметь у нашей публики коммерческий успех и принесет мне намного больший гонорар, чем тот, что я так и не получил за репортаж с «Нахимова». Разве это не будет также благом для дела свободы?

Где-то в Голливуде.
Много лет спустя

Ну что вы мне на этот раз принесли, мистер Гигиенидзе? «Заложники» – ну, название могло быть и покрасившее. Что, вы имеете в виду двоякость – не только те, кого ваши герои на пароходе в заложники брали, но и они сами, в стране-тюрьме. Ладно, может, и сойдет.
Ну и где эти ужасы сталинского СССР показаны? Я вижу лишь муторные душевные терзания в стиле самой скучной достоевщины, «тварь я трусливая, или право имею». Наш зритель этого не поймет – переделать! Показать, что СССР при Сталине тюрьмой и был – всюду патрули, облавы, проверки документов, комендантский час, все ходят строем и под конвоем, одетые в униформу «ватник», в одно время на работу и с работы, кто опоздает на минуту, того арестовывают и в ГУЛАГ. И с самого начала драйв нужен, чтобы зрителя увлечь – покажите село на Украине, мазанки, аисты на крышах, мирная идиллия, и как в эту пастораль врываются солдаты НКВД, всех взрослых расстреливают, детей тоже хотят, но офицер говорит: «Этих в детдом, чтоб выросли и работали на Советскую власть».
Больше ужаса, больше слез! Покажите, как этих бедных детишек в детдоме морят голодом и избивают за малейшую провинность. Но случайно они узнают – как, подумайте, из случайно попавшей газеты, или тайно слушая радио – что есть такая страна Америка, оплот свободы! И они решают попасть туда.
Нет, сначала пусть они сбегут из детдома и, добыв оружие, сражаются за свободу Украины, которую поработили проклятые москали, так там русских называют. Но местные фермеры, смирившись с рабством, не хотят их поддержать – и нашим героям приходится казнить предателей, пусть и с излишней жестокостью. А затем, поняв что восстания не поднять, наши юные герои бегут в Одессу и там садятся на пароход. Мечтая лишь уплыть из СССР к свободе!
Так, с драйвом разобрались – теперь, чтоб зрителя захватить, нужен секс. На пароходе среди пассажиров русский генерал со свитой. Увидев украинских девушек (слышал, они бывают довольно красивы), он приказывает: «Эту и эту в мою каюту». И адъютанты бегут исполнять. Тогда отважные юноши, чтобы не дать своих подруг на поругание, открывают стрельбу. Убит генерал, убита его свита – но остальные пассажиры и экипаж остаются глухи к призывам плыть к свободе, им дороже никчемная жизнь в сталинской казарме. Капитан судна говорит, что курс на юг – а сам поворачивает на север, к советским берегам.
Ну, а дальше – у вас написано приемлемо. По авторитетному свидетельству Гарднера, бывшего на том пароходе. Как против горстки детей были брошены отъявленные головорезы из осназа, с приказом пленных не брать. Как они убивали всех, особенно девушек, после разнузданного насилия, и выбрасывали трупы за борт на съедение черноморским акулам. И лишь немногие были пощажены, чтобы казнить их после показательного процесса в Москве.
Должен быть и хеппи-энд? Главный герой, кстати имя ему замените, пусть будет Иосиф Церетели – что говорите, не украинское имя? Вы меня учить будете – я сам знал здесь в Штатах парня, приехавшего откуда-то из России, которого звали так! Хочу его увековечить. А остальные – ну пусть будут Каха, Пата, Гега, Давид, Грицько – ну да, знал я когда-то и этих людей. Шестеро юношей – ладно, добавьте к ним и одну девушку для остроты – успевают прыгнуть за борт. Нет, лучше пусть они шлюпку незаметно спустят и уплывут! Дальше, минут на пять экранного времени, страдания посреди моря без пищи и воды, солнце жжет, акульи плавники вокруг. «Но мы ни о чем не жалеем – если умрем, так свободными», впишите эти слова кому-то из героев. И тут спасение – всплывает американская подлодка, заметив несчастных в перископ.
Ну а дальше – у Иосифа в Штатах оказывается какой-то родственник, уехавший еще в большевистскую революцию и ставший здесь миллионером. И наш герой женится на спасенной девушке, поступает в Гарвард, становится преуспевающим бизнесменом. И финальная сцена, когда он говорит своим товарищам, собравшимся за столом: «Мы должны помнить о соотечественниках, томящихся под коммунистической тиранией».
Вы все записали, или запомнили? Завтра жду от вас переписанный сценарий.
И если этот фильм не возьмет приз на… какой у нас ожидается ближайший конкурс, «Золотой Кентавр»? Так вот, если нашему шедевру не будут рукоплескать и оставят без награды – я свой галстук публично съем!

США, «Бирмингем пост» 
Вчера, 16 июля состоялось шествие сторонников преподобного Уильямсона, Алабамского Пророка, в защиту американских ценностей и белой расы. В завершение которого Пророк произнес речь перед многотысячной толпой, повторив свой рассказ про «вещий сон», где Америкой управляет черный президент – что будет, если дать каждому чернокожему гражданские права! Полиция обеспечивала идеальный порядок, никаких происшествий не случилось. Были избиты несколько ниггеров, не сообразивших убраться с улиц.

Джек Райан,
чрезвычайный посланник Правительства США

Американская политическая система – большие боссы уходят, а люди дела остаются. Те, кто тянет на себе всю работу и кого нежелательно менять.
Как и ожидалось, президент Баркли не вынес выборов 1952 года – да особо и не стремился. И в кресло в Белом доме сел настоящий герой, победитель рейха, величайший полководец Америки (после трагической гибели великого Макартура – которому он бесспорно уступал), четырехзвездочный генерал Дуайт Эйзенхауэр. При котором Соединенные Штаты, без сомнения, взыщут с русских по всем счетам – когда будут готовы. Ну а пока, как сказал президент, «идет мобилизация и накопление сил на плацдармах».
Пусть пока в мире картина мало отличается от той, что была в пятидесятом, когда Америка получила болезненную и унизительную пощечину – и не ответила, утерлась! Показав, что не в силах защитить не то что своих союзников (каким бесспорно являлся Чан Кайши), но даже и себя! Двух тысяч американцев, погибших в Перл-Харборе было достаточно, чтобы Японская империя в итоге перестала существовать. За тридцать тысяч американских парней, сгоревших в Шанхае, за позор капитуляции экспедиционного корпуса (солдат и офицеров которого прогнали по Пекину, как пленных немцев по Москве), за разгромленную авиабазу Синьчжун (с которой новейшие и секретные бомбардировщики В-47 были угнаны русским десантом), за бессмысленную гибель танкового батальона Армии США возле какого-то немецкого городка, за позор норвежской кампании (когда русские не только, вопреки требованиям всей мировой общественности, не вернули Нарвик, в нарушение всех международных законов захваченный ими еще у немцев в ту войну, но и еще умудрились узаконить свой бесстыдный грабеж) – любого из перечисленного хватило бы, чтобы страна-виновник подверглась самому ужасному разгрому, как Германия и Япония; однако же пока все сошло русским агрессорам с рук. И кто тогда будет считаться с гневом США – пожелав ущемить американские интересы?
Пока что войну в Китае удалось ввести в цивилизованные рамки (в которых она, если честно, и пребывала с 1945-го по 1950 годы). То есть «наша» макака бодалась с красной макакой, вот только фронт проходил уже гораздо южнее. Но строго соблюдалось правило – что воюют только желтые, а белых людей на фронте нет. За исключением ПВО – когда ВВС США пытались сделать из красных городов подобие Токио сорок пятого, то были встречены русскими «мигами», и оказалось, что реактивная эра отнюдь не отменила правило «дальность действия бомбардировщиков равна дальности истребителей сопровождения». С другой стороны, и у красных в Китае была исключительно фронтовая авиация, истребители и штурмовики, причем невысокого качества и выучки – русские прикрывали лишь объекты в тылу, редко приближаясь даже к линии фронта, не говоря уже о том, чтоб ее пересекать. Зато краснокитайцы имели необычно много зениток и отлично умели маскироваться и закапываться в землю – в общем, можно было считать, что авиация обеих сторон оказывает очень малое влияние на ход наземных сражений. Которые проходили в традиции даже не недавней, а Первой великой войны – атаки живыми пехотными волнами, кровопролитные перепихалочки в стиле «одиннадцатого сражения при Изонцо», сменяющиеся продолжительным затишьем. Так можно воевать долго, пока не закончатся китайцы.
Что могло бы быть терпимым, если б не одно но. Цель любой войны – это получить в итоге выгоду, например, включив захваченную территорию в свое экономическое пространство. Русские сделали это в Маньчжурии, ставшей фактически советским протекторатом, формально нейтральным в этой войне, но чрезвычайно быстро развивавшим свою промышленность и увеличивающим население. Еще в большей степени это относилось к Корее, и даже Монголия, увеличившая свою территорию за китайский счет, уже была вовсе не глухой дырой без всякого хозяйства. Также русские активно проникали в Синьцзян-Уйгурию, вытесняя оттуда британцев, сохраняющих на данный момент свое влияние лишь в Тибете. На этом фоне пока жалко выглядели американские вложения в Японию, после пятидесятого года ставшую главной тыловой базой США на Дальнем Востоке – вызывала тревогу лишь близость ее к советским границам, а значит, опасность быстрого захвата ее русскими в случае начала войны. Оттого сначала на эту роль предполагались Филиппины – но филиппинские рабочие не шли ни в какое сравнение с работящими и старательными японцами. Да и группировка войск США в Японии и на Окинаве даже превосходила таковую в Британии – так что штурм японских островов стал бы даже для непобедимых русских отнюдь не легкой прогулкой. Ну и японцы тоже поучаствуют – хотя, по договору, японская армия существовать не должна, но если Советы после капитуляции рейха тут же организовали «казарменную полицию» под командой Роммеля, то столь же законен и японский полицейский корпус числом в полмиллиона, сорок дивизий с бронетехникой. Правда, танки – старые «шерманы». И попытка использовать это войско в роли Иностранного легиона в Китае провалилась – и среди самих «полицейских» возникали настроения, близкие к бунту, и китайцы отнеслись резко отрицательно, не скрывая, что будут стрелять в новоиспеченных союзников так же, как в коммунистов. Ну а японский флот и авиация оставались под запретом, в строгом соответствии с договором – господство над Тихим океаном должно принадлежать США и больше никому!
Военная мощь Америки росла! Волей президента, к 1955 году ВМС США должен был по боевой мощи почти сравняться с флотом Великой войны – имея в строю два десятка больших авианосцев (четыре – тип «Мидуэй», остальные – «эссексы», модернизированные до типа «Орискани»). Десять линкоров (в том числе четыре «монтаны», три уже в строю, будет наконец достроен еще один). Сорок крейсеров и пятьсот эсминцев и эскортников (на этом особенно настаивали адмиралы, желающие получить оружие против русских «моржих»). Полторы сотни подлодок. Вся палубная авиация переведена на реактивные – опередив ВВС, где еще осталось большое число «скайрейдеров», «тандерболтов» и «мустангов», числящихся, однако, истребителями-бомбардировщиками. Ну и армия – резко увеличила число дивизий, особенно танковых, получивших новейшие «Паттоны М48». Столь резкий рост военных расходов вызвал экономические трудности и противодействие Конгресса – пришлось напомнить слова, кажется Наполеона: «Кто не хочет добровольно кормить свою армию, будет против воли кормить чужую». Также часть платы удалось взвалить на союзников – раз Армия США находится на вашей территории, защищая вас от вторжения коммунистических орд, то платите нам сдельно за каждую дивизию. Другое дело, что у бельгийцев или датчан просто не было денег оплачивать все, что у нас там развернуто. Хотя Конгресс был доволен – а в прессе даже раздавались голоса за то, чтобы сформировать еще дивизии и отправить зарабатывать так деньги для американской казны!
Военное превосходство – это, конечно, хорошо, подумал Райан, вот только достижение его – как призрак на горизонте. Военные эксперты, в ответ на один вопрос, хватит ли нам сил и средств сделать с русскими то, что Гитлеру не удалось, причем (что важно) с минимальными своими потерями, начинают каждый раз одно и то же: еще атомных бомб, самолетов, кораблей, танков и много чего еще! А ведь еще приходится выбивать в Конгрессе деньги на новые виды вооружений! Сейчас умники заявляют, что вот-вот сделают Супербомбу (мощностью как та, что русские еще три года назад сбросили на Шанхайский порт). Говорят, что когда у нас будет тысяча таких, по миллиону условных тонн тротила в каждой – можно даже не объявлять войну, а сразу диктовать русским условия капитуляции, результат заранее известен. Ну а если у Сталина тоже есть много таких бомб – нашлась же одна, для Шанхая, еще три года назад? Но тогда бы уже они диктовали нам капитуляцию – а раз они этого не делают, значит, у них нет.
Джек Райан был истинным американцем. То есть признавал, что в ином случае, когда карта не идет, вполне допустим выход выхватить кольт и пристрелить противника. Но интеллектуалу Джеку Райану подобное решение казалось слишком грязным и грубым. Мир так устроен, что сейчас правит не сила, а ум – куда делись стрелки-ганфайтеры, легенда Дикого Запада, даже те, кому повезло дожить до преклонных лет и не спиться, умерли в нищете, не добившись ничего; а вот такие, как Рокфеллер, Морган, пробившиеся наверх исключительно умом и капиталом, как правило, не стреляли сами – а приказывали тем же стрелкам, состоявшим у них на службе. Так что добиться своего, действуя законными методами, было в глазах Райана свидетельством достижения намного более высокого уровня. И это видели в Вашингтоне – раз прислали его, считавшегося незаменимым экспертом по русским делам. Чтобы свести к минимуму (а то и к выгоде для себя) последствия дурацкого провала, за которым, по мнению Райана, стояли кретины из армии, не понявшие, что играя в покер, можно и выхватить кольт – но только когда знаешь, что твой револьвер быстрее, ну а лучше, когда противник и вовсе безоружен. Вести же такой спор даже с равным – это русская рулетка (поклонником которой Райан не был), ну а с тем, чей кольт быстрее, это просто идиотизм.
К тому же интеллектуальная игра имела еще одно преимущество. Если ганфайтер, хотя бы раз проигравший, выбывал из дальнейшего турнира автоматически и навсегда, то в дипломатии, когда оппонент оказывался умнее – можно было учесть свои ошибки и переиграть. Джек Райан трусом не был – но также мечтал в дальнейшем взлететь повыше, минимум сенатором или конгрессменом, максимум же председателем Сенатской комиссии, или вице-президентом, или же… а отчего бы и нет? Но для будущего успеха нужна была ступенька, на которую он поднимется сегодня.
Мир или война? Райан вспомнил разговор с президентом накануне отлета в Москву.
– Умники из Лэнгли говорят, что русские не готовы сейчас с нами воевать. Нам их пока не победить – но и Сталину нельзя рассчитывать на победу.
– Сэр, вероятен сценарий «ограниченного удара». Когда Советы выпускают такой же боеприпас не по нашей территории, а, например, по Александрии, где стоит наша эскадра. Или по какой-то из наших баз в Англии. После предлагают переговоры – «немного постреляли, теперь мир?». Мы снова потеряем несколько тысяч наших парней и получим политические осложнения. Кроме того, в первом варианте Суэцкий канал будет выведен из строя. Весьма вероятно, что русские захватят Египет, а также Мальту, что сделает их господство в Средиземноморье абсолютным. А каково требовать назад территории, которые СССР считает «с бою взятыми», вам известно очень хорошо.
– К тому же о египетской партии нам придется забыть, – добавил госсекретарь, – поскольку доска перевернута, фигуры в стороны. Как и о приобретении нами европейских активов.
– Дьявол! – сказал президент. – Ладно, у меня готов вазелин для тех, кто обещал мне гарантированный успех на Черном море. Но какого… сюда еще влезли кузены? Отчего мне никто не доложил, что они замышляют свою операцию в это самое время?! И не пытались как-то повлиять? Кто докладывал мне, что англичане исправно и своевременно делятся с нами всей необходимой информацией?
– Они сообщают все на девяносто девять процентов, – сухо ответил госсекретарь. – Вот только после оказывается, что один оставшийся процент – это ключевая часть.
– И при такой наглости они еще и отказываются нам помочь? Взять себе наши грехи?!
– Инцидент с самолетом усугубил, – сказал госсекретарь. – В Лондоне не отказались от подозрений, что «комету» сбили мы, несмотря на все наши разъяснения. И категорически отказываются признать парней с «Нахимова» своими – без нашей полной и безоговорочной поддержки Британии в ливийском кризисе. На что уже мы не можем пойти – тогда абсолютно реально, что нам придется воевать не тогда, когда захотим сами, а как англичане решат.
– Мерзавцы, – заметил президент, – где их атлантическая солидарность? Но насколько я понимаю, пока русские озвучили свои претензии к кузенам, а не к нам? А от нас-то что они хотят в компенсацию?
– Пока не озвучили, – сказал госсекретарь, – при том что Джо уже показал, скромностью и всепрощением он не страдает.
– Значит, миссии в Москву быть, – подвел итог президент и обернулся к Райану: – Я и Америка надеемся на вас, Джек. О вас высоко отзывался мой предшественник, именно как о спеце по русским делам и знатоке кремлевских тайн. Узнайте, какую плату с нас хотят взять русские – и снизьте до разумных пределов. Будет хорошо, если нам удастся стать посредниками в египетском споре. Ну и конечно – информация. Но более достоверная, чем бред того сумасшедшего пророка из Алабамы. У нас довольно предсказателей – столько, что впору ввести закон об их обязательном лицензировании. А нам нужны факты, а не слухи и домыслы, пусть и выглядящие правдоподобными.
Райан кивнул – «слушаюсь, сэр!». Подумав про себя, что предсказания тоже полезны – они помогают Америку в тонусе держать, вбивая в умы, что «мы окружены красной угрозой – и если не сплотимся, если допустим слабость, то погибнем». Но примечательно, что это уже третье (получившее широкую огласку) предсказание о «черном президенте», что возбуждающе действует на наших чернокожих – нам только своего авеколистского мятежа не хватает! И белые, особенно на Юге, к таким пророчествам относятся всерьез – а наиболее ретивые (помня о святом американском праве на оружие) уже и отряды «минитменов» организуют, будущих партизан, на случай, когда черномазые власть захватят. Правда, пока что убивают негров – в Мобиле на прошлой неделе негритянскую церковь взорвали, вместе со всеми кто в ней был. Однако три «пророческих сна», и если с одним из них неясно, то два, установлено достоверно, никакой связи друг с другом иметь не могли – и совпадали в деталях, что «черный президент» рожден вне пределов США, а его отец вообще африканец! Оба обстоятельства, по закону, в принципе исключали претензии на кресло в Белом доме – и как ни парадоксально, свидетельствовали скорее в пользу пророчеств, шарлатан бы скорее придумал что-то более правдоподобное. ФБР тоже отнеслось к этой истории серьезно – начав, по секретной инструкции, собирать информацию о всех непонятных вещах и людях. Кто знает, может, и в эти сети стоящая рыба попадет?
Но вернемся к текущему делу. Майка Коула жалко. Впрочем, он был честно предупрежден, победитель получает все, а проигравший – горе неудачникам. Шанс на успех был в иных условиях – русский лайнер без сопровождения, в Средиземном море, где рядом может законно оказаться эскадра ВМС США. Нанятые мафиозо (украинские, сицилийские, да хоть из туземцев атолла тарароа – плевать, какую сволочь привлекут в расходный материал для одноразовой работы) устраивают на борту бойню, и мы, исключительно ради гуманизма, как оказавшиеся ближе всех, идем на помощь, берем судно на абордаж, истребляем бандитов (свидетелей!), и все в белом передаем русским их корабль и спасенных пассажиров – ну а что некая персона (или персоны) при этом бесследно исчезли, так, наверное, их убили злобные гангстеры, а трупы выкинули за борт? Русские бы не поверили – но доказать бы не смогли, и уже им пришлось бы решаться, воевать или нет. Ну а нам бы осталось лишь допросить указанное лицо: «Мистер, или товарищ, официально вы мертвы, так что давайте пообщаемся. Никаких гестаповских пыток (хотя укольчик эликсира правды возможен). И если за вами стоят те, о ком мы думаем – то мы согласны вас вернуть, в обмен на установление дипломатических отношений. Простите за невежливость – но вы сами вынудили нас действовать именно так». Вот это была бы – операция!
– Глупо было надеяться на каких-то провинциальных украинских гангстеров. Если игра была с такими ставками, как мне сказали – то надо было с самого начала поручить это исключительно нашим профи. А не связываться с дешевыми бандитами!
Что ж, Майк, на это у русских есть пословица – все мы крепки задним умом. Хотя, насколько Райан успел ознакомиться с информацией, присланной агентом-контролером (был среди пассажиров «Нахимова» и такой, со строжайшим приказом никак не вмешиваться, а лишь наблюдать – и про которого не знал никто из прочих участников), главная проблема оказалась в том, что у объекта оказалось неожиданно много охраны. Которая, очень возможно, и не охрана была вовсе – а, как пишет контролер, «в России чрезвычайно тяжело работать. В отличие от цивилизованной страны, как, например, Франция или Бельгия, где просто не принято вмешиваться в дела богатых людей – здесь при выполнении безобидной миссии любой прохожий, заметив, что твое поведение подозрительно, обязательно поднимет шум – и не отстанет, не соблазнится деньгами! Тут же соберется толпа – и появление милиции будет спасением для агента». Если до момента тревоги у объекта была охрана, как и ожидалось, два-три человека при нем (контролер отметил – работали грамотно, не ходили хвостом, а держали места, откуда могла исходить угроза), значит, с учетом сменности, максимум десяток, вполне соответствует такому чину. Но в угрожающей ситуации из числа пассажиров (до того ведущих себя как обычные отдыхающие) тотчас образовалась «добровольная народная дружина» (как у русских называются вспомогательные полицейские формирования) численностью минимум в две сотни («Сколько?! Не может такого быть!») которая вместе с экипажем взяла судно под плотный контроль, причем эти волонтеры были вооружены и действовали как опытные солдаты. Хотя если у русских культ защиты Отечества, множество воевавшего народа, при их фанатизме и склонности к подчинению вождям, да еще контакты с немцами сыграли роль… Следует учесть, в дальнейшем планируя акции подобного рода, что исполнители встретят противодействие не только милиции и прочих контор, но и обычной толпы, которая будет тактически грамотно организована и вооружена! Так что Майк не прав – силовое решение изначально было проигрышным. Даже если бы кого-то из привлеченных бандитов не узнали в ресторане прежде времени. А два эсминца рядом были фактором, напрочь исключающим отход и превращающим исполнителей в камикадзе.
В итоге имеем – советские взбешены и спрашивают, считать ли открытое нападение на их судно в мирное время за «казус белли». Причем в обстановке их процесса и пропаганды вокруг него, когда украинские повстанцы выставлены в самом неприглядном виде, подобием нацистов – если будет оглашено, что они совершили акт пиратства по прямому приказу правительства США, то СССР будет полностью в своем праве в глазах европейцев, да и в Штатах не все поддержат правительство, мы ведь не диктатура. Нам следует поучиться у англичан – вот это было высокое искусство, на протяжении столетий по сути править Европой, стравливая между собой врагов, ослабляя конкурентов и всегда добиваясь своей выгоды, при крайне ограниченной военной силе. И оказываясь всегда если не полностью в белом, то ведь и всеобщими врагами британцев никто не воспринимал!
Встреча с русским министром Молотовым носила лишь протокольный характер. Ясно было, что мистер Нет лишь озвучивает то, что ему скажут – решения принимает не он. И вот – аудиенция у самого Сталина.
Пожалуй, русский диктатор постарел – с той последней встречи в пятидесятом. Семьдесят четыре года, в таком возрасте надо уже думать о покое. Есть информация, что в русской власти все больший вес набирают «молодые», чему свидетельством все более заметные реформы – либерализация, отступление от догматов марксизма. Но пока не удалось установить единственную фигуру – кандидата в преемники. А ведь вождь как монарх, должен быть один и конкуренции не терпит! И пока, насколько известно, последнее слово за ним.
– Что нам ваши извинения, – сказал русский вождь в ответ на слова Райана. – Ответьте на прямо поставленный вопрос. Принимает ли Правительство США ответственность за акт пиратства против советского мирного судна, совершенный не только по его прямому наущению, но и с непосредственным участием американских военнослужащих, имеющих приказ от своего командования? Объяснения о «заговорщиках» приняты не будут – если Коул, на кого вы ссылаетесь, действовал по собственной воле, но при этом пребывал на своем посту. Так как любое нормальное государство обязано нести полную ответственность за все действия своих должностных лиц.
– Что ж, эту партию вы выиграли, – обезоруживающе улыбнулся Райан. – И какую плату вы с нас намерены взять? Долю в Панамском канале, как вы требуете кусок Суэцкого канала от англичан? Возмещение убытков – так насколько мне известно, лица, называющие себя военнослужащими США, не успели причинить какой-либо вред вашей стране, а также чьей-либо жизни и собственности. И кстати, мы уже предоставили вам официальные документы, что эти люди еще с прошлого года не состоят на нашей военной или государственной службе и являются хотя и американскими гражданами, этого мы не отрицаем – но частными лицами, работающими на неустановленного нанимателя. И опровергнуть этот факт все прочие пойманные вами бандиты не могут, в отличие от ливийского случая. Строго говоря, Добрушефф и его люди виновны перед вашей страной лишь в незаконном проникновении на вашу территорию и столь же незаконном хранении и ношении оружия. Других предосудительных поступков за ними нет. А не вы ли, генералиссимус, утверждали во всеуслышание, что советская законность предусматривает кару лишь за содеянное и доказанное, а не за намерения, как в пресловутом тридцать седьмом?
– Вы плохо знаете советские законы, – произнес Сталин. – Во-первых, про «места, объявленные на военном, особом и чрезвычайном положении», где не действует обычное судопроизводство мирного времени – что нам, «лесных братьев», пойманных с оружием в руках, на волю отпускать лишь потому, что они еще не успели? А поскольку капитан парохода «Нахимов» является на борту полномочным представителем Советской власти, то он имел право ввести этот режим, что и было сделано, о чем имеется запись в судовом журнале. А во-вторых, в советском УК есть статья про бандитизм, где прямо сказано, что организация вооруженной банды уже является законченным и наказуемым преступлением, вне зависимости от того, успела банда совершить что-то из намеченного ею или нет. Если эти люди не являются военнослужащими Армии США, действующими согласно приказу, который они не могли оспорить – значит, они просто бандиты. А их гражданство – это уже частный вопрос.
Что ж, капитан Добрушефф, тебе не повезло, подумал Райан, однако ты знал, на что идешь, еще когда подписывал контракт. Где прописано мелким шрифтом, если отбросить формулировки, что Правительство США может отказаться от тебя, если обратное нанесет вред национальным интересам. Ты получал немалое жалованье – зная, что может настать этот день. Даже должен был рассчитать, что раз ты формально погибнешь не на службе, то твоя семья пенсии не получит – и скопить ей что-то в банке на черный день. Впрочем, может быть, тебе еще повезет, и через двадцать пять лет (стандартный срок у русских по особо тяжким статьям) выйдешь из ГУЛАГа не совсем еще развалиной и сумеешь вернуться в Штаты дожить еще десяток лет, ну а после быть похороненным на Арлингтонском кладбище – единственная привилегия, которую у тебя не отнимут (если, конечно, не предашь). Что ж, горе неудачникам – нам же надо думать, как последствия провала к минимуму свести!
– В любом случае эти люди действовали на свой страх и риск, – сказал Джек. – Возможно, по указанию отдельных личностей из государственных структур. Будьте уверены, мы проведем расследование и виновных накажем. Однако я все же хотел бы просить, чтобы их содержали в приличных условиях. Вдруг завтра и вашему «куницыну» не повезет – и возникнет предмет для торга? А потому не надо относиться к нашим мальчикам слишком жестоко. Или отдавать на медицинские эксперименты – я слышал, что в последнее время в СССР появилась и такая кара для особо опасных злодеев.
– Милосердие проявим, – кивнул Сталин, – но уж простите, тюремная камера – это не номер в «Хилтоне».
– Что еще Соединенные Штаты могут сделать для вашей страны?
– Для начала, поддержать СССР в мерах по мирному урегулированию ливийского кризиса, – ответил Сталин. – Я долю в Суэцком канале имею в виду. И официальное заявление Правительства США, что так называемая «Свободная Ливия» и ее главарь Мухаммад Идрис ни в коей мере не являются законными представителями ливийского народа. У вас же в сорок четвертом хватило разума некоего дона Кало законным правителем всей Италии не называть? Ваша страна никогда не была монархией – так откуда такая любовь к королям? Если не только ваши газеты, но и иные официальные лица открыто называли Идриса, вслед за англичанами, «императором ливийским». В пятидесятом мы были благодарны вам за выдачу советскому правосудию Бандеры и иных господ – сегодня же что у вас делают так называемые правительства Эстонии, Латвии, Литвы, пользуясь всеми правами иностранных представительств, однако никого не представляющие, и даже деньги на свое существование получающие из вашей казны? Про «правительство» Польши вопрос не поднимаю, это британская креатура, а не ваша. Но вернемся к вышеназванным субъектам – так как сейчас даже республик таких в составе СССР не существует, а есть единая Прибалтийская ССР с несколькими автономиями внутри, то существование этих опереточных правительств тем более выглядит просто смешно! Советский Союз считает это прямым вмешательством в свои внутренние дела – как бы вы восприняли, если бы мы у себя поддерживали, например, правительство суверенного Техаса?
– Я в самый кратчайший срок передам ваши предложения в Вашингтон, – сказал Райан, – и думаю, что ответ будет положительный. Это все?
– Нет, – произнес Сталин, – в чем состоит наш долг, тех, кто стоит у власти, перед всем человечеством? Сделать весь мир более счастливым, благополучным, а главное, безопасным. Ведь нет пользы в богатстве, если завтра оно может превратиться в пепел, и не может быть счастлив тот, кто не уверен, будет ли завтра он жить. США, как и СССР, являются в мире одними из тех, кто устанавливают общие правила. А в мире, и происшедший кризис это показал, осталось достаточно спорных вопросов, не определенных международным правом. Например, борьба с пиратством. Или экономическая деятельность на море, где пока что творится полная анархия – каждая из приморских стран может самовольно объявить прилегающие воды на сто, двести, триста миль по своему усмотрению «зоной своих исключительных интересов», где только она сама может рыбу ловить или бурить нефть – и если у нее хватает военных возможностей это обеспечить, то с этим правом мирятся все. Есть и еще предметы для договоренности – пакет по ним будет в самое ближайшее время вынесен нами на рассмотрение ООН для заключения международных конвенций. И мы очень рассчитываем на дружественную позицию США по данным вопросам.
Истинный византиец! Всегда помнящий, что на мировой доске есть не только игроки, но и арбитры – самые сильные из игроков. «Что вы хотели бы с нас получить?» – «То, что вы можете нам дать. Не банальную контрибуцию в той или иной форме. А установление правил, выгодных нам».
– Процесс обсуждения в ООН может затянуться, – произнес Райан, – на гораздо больший срок, чем ваш судебный процесс.
– А мы никуда не торопимся, – ответил Сталин, – а напротив, заинтересованы, чтобы все преступления так называемой ОУН-УПА были расследованы и наказаны по заслугам.
Ощущение странности. Отчего это русский диктатор такой добрый? Точнее, не слишком раздражен – Райан ожидал гораздо большего. Неужели у советских есть разногласия с «задверными» и Сталин не исключает (хотя бы в теории) союз СССР и США против пришельцев из другого мира?

Мухаммад Идрис.
Рим, 21 июля 1953 г.

Виновен. Казнить. Это было ясно с самого начала – кто ж отпустит пойманного врага?
И все дискуссии о мусульманской вере имели целью лишь одно – объявить ислам «восточным средневековым нацизмом». Поставить знак равенства между Гитлером и истинными последователями Мухаммеда. Приписать им желание истребить на земле всех немусульман и установить всемирный Халифат с абсолютным подчинением наместнику Аллаха на земле. Напрасно он, Идрис, получивший отличное мусульманское образование, приводил суры из Корана и цитаты из других уважаемых богословов. На захваченном пароходе убивали гражданских, в том числе женщин и детей? Виновен!
Да, с пароходом вышло плохо. Надо было предвидеть, что Хасан не удержится – мальчик, твердо усвоивший, что один из плодов победы – это обладание женщинами врага. Если целью акции было произвести благое впечатление на европейскую цивилизацию, то надо было вести себя по ее правилам! Ну а теперь – здесь судят не одного его, отдавшего всю свою жизнь борьбе за свободу своего народа. И не его любимого племянника и наследника. И уж конечно не прочих воинов Аллаха, должных быть готовыми отдать свою жизнь во имя борьбы. А саму идею этой борьбы под зеленым знаменем ислама – втаптывая это знамя в грязь.
И русские безбожники – но вроде бы они терпимо относятся к своей церкви и дружат с Ватиканом. Так, может, эта война имеет под собой не только политику, но и религиозную почву – и главные обвинители сидят не в Москве, а здесь, в Риме? Договорившись между собой о разделе мира – где мусульманам места нет?
Фатима – истинная дочь вождя и жена вождя, сумела организовать акт мести! Правда, неудачный. Но она не успокоится, попробует еще. Не смирится – даже когда меня повесят. Плохая смерть – даже не потому, что в рай не попаду. Безбожники правы – в том, что никто еще не вернулся оттуда, не рассказал. Но оставшиеся тут, на земле, запомнят его как «того, кто был повешен». А это плохо для священной борьбы!
Осталось немного – несколько дней, и приговор. И главный вопрос, ответ на который пока не найден. Ясно, отчего обвинители заинтересованы, чтобы о предательстве англичан узнали оставшиеся воины Аллаха. Ведь британцы – это, несмотря на все, пока что единственные (даже в перспективе) союзники Свободной Ливии. И если месть обратится на британцев – это до предела затруднит возможность, чтобы Ливия хоть когда-нибудь стала бы независимой!
А ему предлагают – написать письмо Фатиме, ясно, о чем. И сами судейские постараются предать огласке то, что выгодно им. Наконец, они могут даже отпустить кого-то из его, Идриса, свиты – тех, кто был с ним в самолете. И ведь все из этих его сподвижников выберут месть, даже не задумываясь! После чего события назад будет уже не повернуть.
Но на последнем судилище ему положено последнее слово. Где он может еще призвать – к мести или наоборот. И его услышат – если в зале есть не только русские и итальянцы, но и корреспонденты английских, французских газет, которые читают и в Ливии и в Египте. Да и его сподвижники уже не посмеют нарушить последнюю волю вождя – а значит, не будет отпущенных свидетелей с лживой правдой.
Но умирать неотомщенным? Зная, что за тебя могут отомстить? Для воина пустыни сама мысль о том страшнее адских мук.

Москва. Дом на площади Дзержинского, 2.
Монолог следователя МГБ

Мы «инквизицию» уважаем. Одно дело делаем, сводя под корень врагов советского народа и государства. Вот только интересно, отчего некоторые из них нас называют «Дом-2» – с какой-то иронией? От товарища Лазаревой сам слышал, как она по телефону с кем-то говорила. Но начальство так запросто не спросишь – а Лазарева, хоть по нашим «корочкам» чин у нее равный моему, старший майор, но кроме того не только в «инквизиции» на немалой должности, а еще и в ЦК входит, и муж ее с Самим беседует запросто. Потому даже не попросишь ее перестать на наших девчат-служащих влиять вредно – сама к нам приезжает не в форме, а по-модному одетая, так и они тоже подражают, с одобрения кое-кого из нашего начальства! И сегодня – ну, наше дело приказы исполнять! Ведь не для себя работаем, а на благо государства!
Так, арестованный (или уже освобожденый?) такой-то, этапирован в Москву, провести беседу! Сидит даже не с сорок девятого, а еще с тридцатых, по басмаческому делу. Хотя в материалах активная помощь бандам не отражена, но «идейно способствовал» – да, было такое, что и мулл по этой статье гребли. В лагере проявлял неповиновение, выразившееся в молитве пять раз в день, был не раз бит, и уголовными, и конвоем, однако не прекратил.
– А нам морально сломавшиеся и не нужны, – сказала Анна Петровна, – и хорошо, что не старик еще, 1898 года рождения, и здоровье имеет, раз в лагере выжил. Если достигнем согласия, то подлечим. Ну а если нет…
Вот она, социалистическая гуманность, хе-хе! Реабилитация – но с оглядкой, прежде всего, может ли Советская власть с тебя еще пользу извлечь? А был бы постарше, позабитее, так и гнил бы в Карлаге? До войны не было еще в приговорах «четвертного», но было уже «по вновь открывшимся обстоятельствам», знаю доподлинно, что иные с двадцатых и до сих пор сидят! Но тебе повезло счастливый билет вытянуть, как тебя там? «Конвой, заводите!»
– Ну, салям алейкум, эфенди! От лица Советской власти приношу вам свои извинения. И сразу скажу, у нас не допрос будет, а беседа. Вам ведь газеты дали, вы прочли про Римский процесс? Чудесненько.
Что значит «не подпишу»? А вас кто-то заставляет? Осуждение и отречение от своей мусульманской веры вы и в лагере могли подписать, не надо было вас в Москву везти за казенный счет. Разговор наш будет на темы сугубо богословские, даже философские. Вот жил тысячу лет назад какой-то мудрец – Христос, Магомед, Будда, Конфуций, это неважно – и осчастливил мир своим учением. Только мир с тех пор стал другим – и как в нем по древним заветам жить? Оттого в любой вере кроме канона есть и традиция, сиречь толкование этого канона под текущую обстановку с учетом времени и страны. В церкви, что у католиков, что у православных, этим попы занимаются. И в исламе, кроме Корана и шариата, есть еще «адат» – та самая традиция, свод неписаных правил, не менее важная, чем первые две части, хм, три источника, однако! Ну а кто адат толкует – верно, ваши святые люди, ишаны, муллы, шейхи.
А теперь скажите, кто тогда, по-вашему, такие нехорошие люди, как вакхабиты? Которые адат отвергают в принципе – что в Коран вписано, то и надлежит. Сродни европейским протестантам – которые также считают, что одной Книги достаточно и никакие толкователи ее применительно к текущему моменту не нужны. Причем возникли они при прямой помощи англичан, которые уже тогда зарились на владения Османской империи – в которой, населенной многими народами, адат был просто жизненно необходим. Так развалить его, и государству конец. Теперь же эта вакхабитская сволочь (и другие, им подобные секты) активно лезут на территорию нашу и наших друзей! И эта мразь Идрис тому яркий пример. Кстати замечу, что вакхабиты вас, «традиционных» мусульман старого толка, за своих никак не считают. И усевшись в святой для вас Мекке, всерьез намерены всю вашу веру перекроить под свой порядок.
Эфенди, вы свой народ, свою паству, любите? Поверьте, что и Советской власти еще одна басмаческая война совершенно не нужна! Равно как и джихад у наших границ – а англичане таких как Идрис к тому сейчас очень стараются толкнуть. И если им это удастся – крови прольется немеряно, мы войны не хотим, но и не боимся. Вот только зачем вашим единоверцам умирать за английские деньги? Или за чье-то хотение стать новым эмиром бухарским, как Идрис возжелал в императоры Ливии.
Вижу, вы уже все поняли, эфенди. Особенность вашей веры – что нет там сейчас верховного главы, как папа у католиков, но если уважаемый авторитет, как вы, скажет свой адат, его очень хорошо услышат. Что не нужна мусульманам новая война, что Советская власть – это подлинная власть, бунтовать против которой значит гневить Аллаха. Позиция которой – не мешать верующим жить по своим правилам, внутри своей общины, если это не противоречит закону. И разумеется, шариат лишь для мусульман – атеисты и христиане ему не подчинены. Что конкретно говорить, вам уточнят. Если вы в принципе согласны.
Эфенди, не надо быть таким наивным и упрямым! Наверное, и халифы с султанами так же охотно рубили головы вашей братии, если те проповедовали бунтовать против порядка в их государстве? К чему Идрис призывал – к всемирному Халифату, так сейчас не седьмой век от рождества Христова, а вы не пророк Магомет. Если даже сам наш Вождь, товарищ Сталин, считает, что нашему советскому государству придется жить с миллионами граждан-мусульман – то он вправе и требовать, чтобы вы приняли, что вам жить с советским государством и по его законам. Если вы с этим согласны, то мы договорились. А если нет – тогда уж простите, мятежников у себя и эмир бухарский не потерпел бы. Обратно поедете, и уже не на карагандинский курорт, а за полярный круг. И вините лишь себя – мы вам честно предложили, и намерены были исполнить.
Нет, эфенди, ваше слово в «Правде» – это излишне, чтоб кто не надо не говорили что не надо. И проповеди на площадях не нужны – сейчас же не век Магомета? Но сам товарищ Сталин обеспокоен, что миллионы мусульман в СССР и дружественных странах слушают пастырское слово от тех, кто обучался в заграничных семинариях, или как они у вас называются – медресе? И дозволено создать в Самарканде, на средства, собранные мусульманами, такое же учебное заведение – причем мы заинтересованы в высоком качестве преподавания, равно как и в авторитете среди мусульман. Я полагаю, вы еще не стары и вполне крепки здоровьем для профессорской кафедры там? Разумеется, при условии, что вещать вы будете в предписанном вам направлении. Так как никакой антисоветской агитации и призывов к беспорядкам, вы сами понимаете, мы не потерпим!
Чудесненько! Тогда – сейчас вас приведут в приличный вид, в бане бы вам помыться не мешало и одежду сменить. Затем вам выдадут документы, денег на первое время. И через три дня – вы выезжаете в Самарканд. Есть еще возражения, пожелания, эфенди?

Генерал Гамаль Абдель Насер,
командующий армией Свободной Ливии

Идриса сдали. Англичане – мерзавцы. Может, они и хранят верность своим – но если ты для них чужой, тебя сдадут как разменную монету. Выдадут русским, или макаронникам, для публичного повешения – или сгноят в своей тюрьме, вспомнив, кто командовал Арабским легионом ваффен СС десять лет назад.
Под рукой тридцать тысяч – две полноценные дивизии. Сброд, конечно, – особенно рядовой состав. Еще хуже, чем Арабский легион – в котором все ж чернокожих дикарей не было, перед которыми даже каирские голодранцы это храбрецы и технические гении. С младшими офицерами и унтер-офицерами лучше – много наемников-европейцев: немцы, французы, испанцы, голландцы и еще Аллах знает кто. Мало артиллерии, а особенно автотранспорта – британцы обещали прислать, понимая, что в пустыне мало пользы от толп пехоты, но пока в наличии была едва десятая часть необходимого. И мало было бензина, с боеприпасами немногим лучше. Хоть кормят очень даже неплохо, особенно господ офицеров!
Но все же можно рискнуть? Когда терять уже нечего. Поднять войска, хотя бы тех, на кого машин хватит, и марш на Каир! У англичан в Египте основной контингент – это персонал баз флота и ВВС, а собственно полевых частей – полк морской пехоты в Порт-Саиде. А египетская армия – неизвестно на чьей стороне будет. Наиболее вероятно, останется в казармах, чтобы после примкнуть к победителю. Ну, а если американцы не забудут своего обещания, то вообще хорошо!

Военный атташе США – в Вашингтон 
Наш друг выступил. Запускать план «Моисей»? Флот готов действовать.

Президент США – директору ЦРУ 
Заманчиво, но авантюра. Райан только что договорился с русскими. Сталин будет в ярости, и для начала на процессе вымажет нас в грязи по полной. Англичане также будут очень раздражены. И наконец, далеко не факт, что этот Насер сумеет победить и удержаться. Вы говорите, египетская армия его поддержит, а если нет? Тогда мы просто вляпаемся в дерьмо, даже приз не получив в итоге! И русские, имея в Израиле сильную группировку войск, могут перейти в наступление, желая самим взять свое – нам тогда Третью мировую начинать, без подготовки? И как минимум мы вконец испортим свою репутацию договороспособного партнера. Кстати, русские уже прислали депешу – обеспокоены и спрашивают, что мы намерены делать. Нам отвечать: «Да, мы договорились, но какой-то мистер Насер смешал все карты и решил все за нас»?
Британцы просят нас помочь подавить мятеж? Подразумевая не столько наше участие, сколько явное наше противопоставление заговорщикам. Что ж, я думаю, что и Соединенные Штаты могут воспользоваться случаем, чтобы показать всему миру свою силу, а также решимость ее применить!

Срочное личное послание премьер-министра Великобритании президенту США 
Мы крайне обеспокоены сведениями, что Насер имеет какие-то гарантии со стороны США. Если же вы не имеете никаких обязательств перед мятежниками, то мы просим вас оказать помощь в подавлении мятежа военным путем.

Ответ президента британскому премьер-министру 
Вас устроит удар по мятежникам нашей палубной авиации? Который будет нанесен в течение ближайших часов.

Генерал Гамаль Абдель Насер.
Египет. Восточнее Эль-Аламейна

Колонна растянулась по пустыне. Прошли горный проход, самое опасное место, где нас могли бы авиацией накрыть. Через два, максимум три часа – будем в Каире. Первым делом послать делегатов связи в египетские части гарнизона. Например, в Первую пехотную дивизию, с командиром которой самые дружеские отношения, не забыл, я надеюсь, старого сослуживца! А своих – батальон послать к королевскому дворцу, арестовать короля и правительство. Батальон к военному министерству – чтоб думали быстрее, кого поддержать. Батальон в «белый» квартал, и намекнуть англичанам: вы же не хотите, чтобы дикие негры устроили там резню, так что давайте договариваться, окей?
Вот так и становятся правителями. Как Наполеон, входя с солдатами в Национальное собрание, «все обдумав, решил – а вы все пошли вон». Конечно, этому сброду, что сейчас следует за мной, далеко до гренадер корсиканца – но ведь и Египет все ж не Франция, первая держава тогдашней Европы? Для начала сгодятся и эти – ну а после, когда меня поддержит армия, могу их всех разогнать. Или сделать своей лейб-гвардией – чужаков здесь, преданных лично мне и далеких от местных интриг.
Два часа марша. Наибольшую угрозу представляла авиация. Как уверял майор Шенк, ветеран Восточного фронта, а теперь начальник штаба сводного отряда, полк русских Ил-2 превратил бы нас в мясо. Проклятые британцы, наверное, уже с самого начала что-то замышляли, раз не дали средств ПВО, полдесятка 20-мм автоматов на всю армию – это даже не смешно! Считалось, что при наступлении армию Свободной Ливии будут прикрывать английские самолеты. Но британские штабы никогда не отличались оперативностью – о Аллах всемогущий, дай нам два часа, только два часа! Пока мы не подойдем к Каиру.
Зато американцы в курсе – еще до выхода им было послано условленное радиосообщение. И час назад над колонной пролетел их самолет! На большой высоте – но у англичан в Египте не было реактивных. Были у русских, на их базах на островах Кипр и Крит – но что делать русскому здесь, мы ведь пока еще не воюем? Значит, палубный разведчик с эскадры ВМС США, стоящей в Александрии. И возможно, в Вашингтоне готовят (или даже уже предъявили) ультиматум англичанам – «нашего хорошего парня не трогать». Жаль, конечно, выпускать из рук такой источник дохода, как канал – но будем реалистами, американская поддержка того стоит! Да и ежегодная фиксированная плата в долларах «за аренду» – это тоже очень хорошо.
Два самолета, на не слишком большой высоте. По силуэту – такие же, как тот, что был час назад. Идут с востока.
– Не для штурмовки, высоковато, – сказал Шенк, бывший с Насером в командирском бронетранспортере, – и бомбить послали бы минимум эскадрилью. Наверное, снова разведчики – наши друзья интересуются, скоро ли мы дойдем.
И добавил тревожно:
– А все ж что-то неспокойно. Не надо было мне тогда расстреливать русских пленных – служил бы сейчас в Фольксармее. И был бы, наверное, уже оберстом, а то и генералом.
И тут от одного из самолетов отделился предмет. А оба штурмовика, включив форсаж, на максимальной скорости пронеслись над колонной и исчезли на западе.
Всего одна бомба? А когда Насер понял, что это, то онемел от ужаса. И пытался понять – за что? Он же собирался честно исполнить свои обязательства! Перед американцами – которые оказались столь же подлы, как англичане!
И зажглось над колонной солнце, встал багровый гриб. Машины с людьми вспыхнули как спичечные коробки. А ударная волна пронеслась ураганом, сметая горящие обломки как пыль.

Лючия Смоленцева.
Рим. 26 июля 1953 г.

Моя любимая Италия! В следующий раз постараюсь прилететь сюда вместе с детьми. И с Анной – покажу ей Рим, так же как она была моим гидом в Москве и Ленинграде. А пока что – домой!
Завершился ли суд над пиратами? Пока еще идет – и следствие интересует вся информация о ливийских мятежниках, могущая быть нам полезной, и напоминание для Британии, что если они не выполнят сових обязательств, может открыться еще что-то, для них неприятное. Но основные события там уже совершились. И я знаю уже, какой будет приговор – мы не настолько милосердны, чтобы прощать закоренелых бандитов, пиратов и убийц! Не как будет (муж мне рассказал) в ином времени, где даже самым отъявленным негодяям, убивавшим детей, оставляют жизнь (заодно взваливая на общество расходы по содержанию этих мерзавцев). Единственное, что может быть – это удовлетворение просьбы самого Идриса о замене повешения расстрелом. Может, и заменят, если мы его сотрудничеством со следствием будем довольны!
Я хотела сохранить в тайне тот факт, что не была в ту ночь на «Лючии». Так как знала, что все, кто здесь, в Италии, задают мне этот вопрос – что они хотят от меня услышать. Это ведь не грех лжи, я ведь ничего не говорила! Ну, а в Москве сразу поспешу на исповедь к отцу Серхио и сниму с себя грех, если он есть. Но меня вызвали в Ватикан, на аудиенцию к самому его святейшеству! Где я с изумлением узнала, что мне собираются орден Святого Сильвестра вручить, «командорскую» степень, такую же, как у моего мужа – но у него заслуженно, обе награды, за спасение папы из немецкой тюрьмы и за поимку Гитлера, ну а я во втором из названных славных дел самое минимальное участие приняла, а сейчас вообще никого пальцем не тронула! И мне – награду, которая при короле давала не только дворянство, как низшая «рыцарская» степень, но и титул? А если это не грех, то что тогда?
Мне пришлось идти исповедываться к отцу Анжело. Тот, выслушав меня, улыбнулся слегка, а затем строго спросил, не хочу ли я сказать, что его святейшество был неправ, посчитав меня достойной «ради всего, что вы действительно сделали, синьора». Если там были не вы, а ваш супруг, то сказано, что муж и жена едины, так что вы вправе считать это вашей общей наградой. И просто неудобно, когда вы, синьора, оказываетесь менее отмечены, чем ваш муж. Ну а мой рыцарь, после меня выслушав, сказал:
– Мне становиться «великим командором», как там третья степень, следующая за командорской, называется – а ты бы оставалась с самой низшей? Ну уж нет, будем поровну! И пусть во все анналы пишут, что меня там не было, а ты была – если надо, я подтвержу.
Для церемонии мне требовался подобающий наряд. Я приехала в «Лючию», чтобы сделать заказ, и обнаружила в витрине фотографии, цветные и крупного размера – с аэродрома, как мое платье развевается на ветру! Этот фасон, прежде здесь неизвестный, теперь стал в Риме очень популярным – и на улице летним днем многие синьорины идут в образе «то монашка, то оторва», и Софи успела такое платье сшить и даже попасть на газетные фото. Но что это за безобразие, вот этот снимок, где у меня юбка едва не на голове? Мэтр Николетти, выслушав меня, с улыбкой предложил мне пройти в соседний зал. Святой Себастьян, и что я там увидела – нечто вроде невысокого помоста со ступенями и дырчатым полом, откуда сильно дуло, и у проходящих синьорин платья взлетали до пояса, даже длинные юбки-клеш становились пресловутыми «мини», раскрываясь как зонты! И еще зеркало напротив, во весь рост!
– Синьора Лючия, согласитесь, что подобное может случиться на улице с синьорой самых благочестивых нравов, – заявил почтенный мэтр, – и тогда встает деликатный вопрос, насколько подходит к вашему платью вид и цвет вашего белья. Кстати, благодаря этому приспособлению продажи белья выросли у нас на шестьдесят процентов, и это только начало!
Я ехидно посоветовала мэтру тогда установить такой аттракцион в парке развлечений. Где публика гуляет по дорожке, из разных мест которой в неожиданные моменты дует так, чтобы у синьор и синьорин взлетают юбки, вот будет жертвам забота (и тренировка реакции) – успеть схватиться за подол, ну а публике – забава смотреть! Вспомнив Петергоф, где мы с Анной побывали прошлым летом – там был фонтан, который обливал тебя струями, если на какие-то камешки наступить (хорошо, что тогда был жаркий день, и наши платья быстро высохли). Мэтр внимательно меня выслушал – о святая Мария, ну как я могла подумать, что он примет это всерьез и что у него есть такие связи? Всего через три дня я узнала, что в парке Вилла Боргезе, рядом со старинными каруселями и кукольным театром, появился новый аттракцион, пользующийся огромным успехом! Шляпы улетают, зонтики выворачиваются, платья и юбки задираются выше головы – и все под музыку из того самого фильма, где мы с Анной снялись! Да еще и меня пригласили посетить это бесстыдство!
– Поздравляю, Галчонок, ты стала экспонатом истории, – сказал мне мой муж, когда я в гневе высказала все, что я по этому поводу думаю. – Читал, что и в нашем мире, после того фильма с Мерилин, в Америке и Европе появились похожие аттракционы. Под вывеской, где блондинка в белом платье – ну а поскольку здесь фильма с той сценой еще нет, то ты успешно заняла ее место. В мире капитала ты могла бы в суд подать и требовать процент.
В суд? Так мне довольно того, что негодяй Фаньер из Рима сбежать не сумел. Как сказал мне муж, «этому кретину никак нельзя было в свой пасквиль лично товарища Сталина приплетать». Забегая вперед скажу, что в Москве после я узнала, что сам русский Вождь, узнав, лишь посмеялся и велел наказать дурака, чтоб другим неповадно было. Нет, посольство США, где укрывался месье Фаньер, никто штурмом брать не стал – достаточно было обратиться в суд, обвинив эту подлую тварь в клевете.
Что и послужило причиной нашей задержки в Риме еще на несколько дней. Зато Фаньер это на всю оставшуюся жизнь запомнит!

Поль Фаньер, журналист, гражданин США

Мерзейшая страна, где нет и намека на законность! Где иностранного журналиста могут подвергнуть побоям и членовредительству за пару сказанных слов. И будто им этого мало, еще и обвинить в суде!
Попав на безопасную территорию посольства США, я полагал, что инцидент исчерпан. И, как только мое здоровье позволит, я незамедлительно вылечу в Штаты, где теперь мой истинный дом. И вдруг я с негодованием узнаю, что против меня возбудили судебное дело! Причем согласно их так называемому закону, я не могу покинуть Италию, пока это дело в их суде не будет закрыто! Или мне придется провести в посольстве всю жизнь.
Выражаю особую благодарность послу, мистеру Кеннеди. Который распорядился не только выделить автомобиль для моего проезда в суд и обратно, но и дать пару дюжих парней из персонала посольства в качестве телохранителей – предосторожность не лишняя, так как я наблюдал и у дверей посольства, и у входа в суд каких-то подозрительных личностей с явно агрессивными намерениями по отношению ко мне. К чести итальянской полиции, внутри вертепа, именуемого Дворцом правосудия, был относительный порядок – если не принимать в расчет словесных оскорблений. Но это было ничто перед тем, что я претерпел в зале, с соблюдением внешних приличий.
Я ощущал себя евреем в гитлеровской рейхе! Которому уже заранее вынесли приговор. Я видел полные ненависти взгляды – даже от тех, кто по долгу должен меня защищать! А когда в зал вошла эта распутная девка, Лючия, вместе со своим мужем-героем (в мундире русского полковника, со всеми регалиями), то ее встретили овацией! В зале было полно русских военных, они вели себя тут как победители – Италия, неужели ты забыла свою гордость, раз так пресмыкаешься перед варварами! Затем обвинитель зачитал мою статью (под возмущенные возгласы в зале).
– Клянусь именем Господа нашего, – сказала эта змея в женском обличие, выглядевшая сейчас как само воплощение невинности, даже ее платье походило на монашеское облачение, – что у меня не было ни единого мужчины, кроме моего горячо любимого мужа. И если кто-то может заявить обратное, то пусть встанет и скажет это здесь!
Какой дурак будет самоубийцей? Конечно же, все вызванные судом свидетели (из экипажа миноносца, персонала авиабазы и прочих мест, которые я вписал) клялись в исключительно высоконравственном поведении синьоры Лючии во время ее пребывания там. Но я знал, что они лгали – ведь не может быть такого, чтобы красивая женщина, и в чисто мужском обществе, не вызывала похоти и не поддавалась ей! Что-то где-то и с кем-то обязательно должно быть – или эта Лючия подлинно святая, во что я не верю, все святые вымерли сотни лет назад (по крайней мере, я их вживую не встречал). Но я ждал, что будут слухи, сплетни, а в зале полно репортеров, за что-то зацепятся, и будет славный скандал со смакованием подробностей и разоблачением этой мнимой «святой». Но все свидетели были единогласны – запуганы толпой и властями. Несчастная Италия, всего за девять лет под советским сапогом ты стала подлинно тоталитарной страной, где инакомыслие карается смертью! Если так поступили со мной, иностранным журналистом – то какие кары обрушиваются на голову простого обывателя, посмей он сделать или сказать что-то недозволенное?
От меня потребовали назвать источник моих сведений. Мои утверждения о журналистской тайне не были приняты во внимание. Примитивная логика – раз не можешь назвать информаторов, значит, виновен! И у меня помутилось в глазах, когда я услышал приговор:
– Три года тюрьмы. С учетом, что обвиняемый является иностранным гражданином, суд считает возможным заменить наказание штрафом. При неуплате которого в трехдневный срок приговор о тюремном заключении вступает в силу.
Сколько это будет, если перевести в доллары по курсу – о боже, больше ста тысяч! Мне не заработать столько и за три года! Но оказаться в камере с итальянскими бандитами, ворами, насильниками и убийцами – для меня это смертный приговор. Если в этой стране так ведут себя служители закона – то можно представить, что сделают со мной уголовники! Но где я возьму такие деньги?
Мистер Кеннеди выручил меня и тут. И теперь я должен Правительству США! Как я буду расплачиваться?! Но как минимум я жив!
Скажу еще и об отвратительном инциденте, произошедшем уже после заседания суда. Когда карабинеры вывели меня из зала, разлучив с моими охранниками, я даже не заметил, как сменился конвой – но, случайно обернувшись, узнал в одном из моих сопровождающих Смоленцева, переодетого в полицейский мундир. Он смотрел на меня как гремучая змея на мышь. Я решил, что сейчас он меня прикончит, и обмочился – как любой на моем месте, оказавшись лицом к лицу с безжалостным убийцей. А он сказал мне, на правильном английском:
– Ты оскорбил мою жену. А значит, и меня. За такое платят не деньгами, а кровью. Когда мы встретимся в следующий раз, я отрежу твой язык вместе с головой. А сейчас живи пока, сколько сможешь!
И резкий удар, даже тычок в спину – так, что щелкнули позвонки. А когда я открыл глаза, его уже не было. Конечно, я высказал свой протест карабинерам – на что сержант лишь ответил, с деланым удивлением:
– О ком вы говорите, синьор? Мы не видели никого!
Вот цена их свидетельствам! Без сомнения, так же лгали все в том суде – умалчивая о любовных похождениях этой твари! Что ж, значит, пригвождая ее к позорному столбу своим пером, я не грешу против истины. Какая разница, с кем, где, когда конкретно – если это где-то с кем-то когда-то было?
Ты еще пожалеешь, что связалась со мной! И ты, и твой сожитель, и твои хозяева-работодатели. Я из тебя сделаю подлинное воплощение порока, грязи, распутства и злодейства нашего двадцатого века! Кстати, есть у меня и приятели в Голливуде – вот будет фильм!

Уинстон Черчилль,
Париж. 26 июля 1953 г.

У генерала не было причин любить меня. Как и Англию. Но я был уверен, что мы договоримся – поскольку генерал, несомненно, умный человек. А двое умных всегда сумеют увидеть общий интерес, отбросив в сторону свое личное. Бывают исключения – относящиеся к особам женского пола. Оттого женщины никогда не могут будут политиками. И потому нашей славной королеве всегда будут необходимы такие, как я.
– Отличное вино! Однако же перейдем от приветствий к делу. Я достаточно имел времени, чтобы ознакомиться с французской прессой. В которой преобладает точка зрения – «слава Господу, что мы остались в стороне от этого безумства». Только почему-то никто не видит главного. Эти события идут в ущерб не только США и нам, но и всему свободному миру. И способствуют усилению комми – которые завтра возьмутся за вас. А ведь Францию от коммунистической зоны даже Канал не отделяет – так что не отсидитесь! Или вы думаете, что будет как в Италии, относительно мирно и без широких репрессий? Так там это было оттого, что в тот момент Советы еще вели войну с наци, и им было совершенно не с руки настраивать против себя возможных союзников. Ну и фактор Ватикана имел место. А во Франции уже сейчас обстановка далека от гражданского мира – не редкость стрельба на улицах и трупы со следами пыток, найденные утром на свалке. Вас пока спасает, что и красные, и черные опасаются окончательно раскачивать лодку, из-за крайне неясных перспектив, не последняя из которых – это превращение Франции в радиоактивную пустошь, на которой дерутся русские и американцы. Но вы понимаете, что это положение неустойчиво, а потому не может продлиться долго? И когда кто-нибудь, очень возможно, что по дурости, сдвинет камешек и вызовет обвал – боже, спаси тогда и Францию, и нас, и всю Европу, и весь мир! Если русские не врут про ядерную зиму – а наши эксперты это пока что не опровергли.
– Простите, сэр, а какой интерес вам? И не надо говорить, что Франция должна снова жертвовать собой ради победы над коммунизмом. При всем уважении к западным ценностям и западному миру, я несу ответственность прежде всего перед своим народом и своей страной. И не желаю делать ее фигурой на доске чужой игры.
– А за свою страну вы играть хотите? Отрадно, что вы понимаете, что победителей в Третьей мировой скорее всего не будет. Если считать под победой – полученный в итоге мир, лучше довоенного. Это понял даже Сталин, с которым я имел возможность беседовать две недели назад. Это очевидно для меня, для вас – а вот в американцах я очень сомневаюсь. Они уверены, что отсидятся за противотанковым рвом шириной с океан. Вот только я не склонен недооценивать русских – такие, как ваш Фаньер, могут изображать их тупыми иванами, но мы-то знает, насколько этот народ может быть умен и опасен для тех, кого сочтет врагом. От них можно ждать любых сюрпризов, даже тех, из нашумевшего фантастического романа про войну Атлантической лиги и Континентального альянса – атомные торпеды с зарядом в тысячи мегатонн, смертельные вирусы. Да и феномен «моржихи», к сожалению, не фантастика, так пока и не объяснен. Кто-то всерьез считает, что Сталин имеет машину времени в подвале Кремля. Хотя я не знаю, какой вариант для нас предпочтительнее – что русским их потомки помогают, или что СССР самостоятельно сумел осуществить такой рывок? Но для меня несомненно одно: сейчас Советы нельзя победить грубой силой! Это можно было сделать сразу после их революции – но тот поезд уже ушел.
– И теперь мы должны считать их друзьями?
– Нет, черт побери! Война не кончается – а просто приобретает иные формы: дипломатическая, торговая. А прежде всего – война идей! Русские – вернее, их образованный, правящий класс, но кто и когда спрашивал мнение прочих – веками смотрели на Европу, видели в ней образец для подражания. В этом наш самый верный, если не единственный шанс. Разложить их изнутри, превратить суровых воинственных варваров в изнеженных сибаритов, больше всего ценящих собственную сытость и покой! Прекратить идиотские попытки урвать что-то силой, здесь и сейчас будь моя воля, я бы отдал кретинов, придумавших операцию в Средземном море, под суд, аналогичный русским «чрезвычайным тройкам». А если уж что-то делать, то исключительно руками какой-нибудь наемной сволочи, не имеющей никакого отношения к нашим державам!
– Мы для них уже не образец подражания. После их Победы – и когда они увидели, что такое Европа.
– Они уже проходили по ней победным маршем. Взяли Париж, вышвырнув оттуда непобедимого Бонапарта. И что, их правящий класс от этого перестал по-французски говорить?
– «Мы не Запад и не Восток, мы – Север». Если Аркаим – это действительно «отец всех городов». Даже русские школьники сейчас изучают, наравне с историей Европы, про свою Великую степь.
– Знаю. Тем более важно оборвать это на взлете! Внушить русским, что как бы они ни старались, но европейцы будут намного культурнее, цивилизованнее их. Это процесс очень долгий, и мы с вами скорее всего не увидим его завершения. Но другого пути нет! И дай бог, чтобы это скорее поняли и в Вашингтоне!
– Вы предлагаете моей стране союз – правильно ли я вас понял?
– Не я, а обстановка в мире. Например, вы, пожалуй, были правы, что выставили со своей территории американские войска – иначе вполне возможным было бы ваше вовлечение в войну не по своей воле, а что за океаном решат.
– К сожалению, «президент-акт» – это реальность. И потому далеко не факт, что следующий президент будет следовать моим курсом. Я даже не знаю, кому реально подчиняются мои генералы и начальник контрразведки – мне или посольству США, как в какой-нибудь банановой республике.
– Месье, не прибедняйтесь! Думаете, мне неизвестно о вашем «гамбургском счете»? Когда реальный вес в названных вами структурах имеют вовсе не номинальные главы, а лица, поставленные вами на формально нижестоящие, но ключевые посты и подчиняющиеся лично вам – а те, кто ездит на доклад в американское посольство, по сути ничего не решают. Ну а с непонятливыми всякое случалось, иногда со смертельным исходом. Вы этому, случайно, не в Москве научились? Я слышал, что Сталин так поступал, в бытность еще не вождем, а простым генсеком, подчиненным Троцкому, Зиновьеву, Бухарину – и где они все теперь? Я, кстати, тоже не диктатор – однако говорю сейчас не только от своего имени, но и от лица, скажем так, лиги тех, кто реально все решает. И мы хотим сделать вам предложение, выгодное для нас обоих – но которое не делают дважды.
– Если оно так выгодно, то делают. Второй, третий раз – пока не будет достигнут консенсус.
– Месье, люди делятся на четыре категории. Умные – кто поступает с выгодой себе и партнеру. Плохие парни – выгода себе, вред партнеру. Стадо – вред себе, выгода партнеру. И глупцы – вредящие и себе, и вам! Умный может найти общий язык даже с плохим, так как мотивы последнего предсказуемы и могут быть учтены. Со стадом все понятно, но с тем, кто показал себя глупцом, не договариваются больше никогда, эту фигуру или слепо разыгрывают в своей комбинации, или сразу сметают с доски. Я хочу сделать вам предложение, выгодное для нас обоих. Соответсвенно, в случае отказа, по вашей вине…
– Я пока не услышал, в чем состоит ваше предложение?
– В этом мире очень плохо быть слабым. И бедным. Я обрисовал вам перспективы атомной войны между СССР и США – но что будет, если русские и немцы решат разобраться с вами, а янки не вступятся? Боюсь, что вас проглотят, не сильно утомившись – а после возьмутся и за нас. Ведь своей Бомбы у вас пока еще нет? Зато она есть у нас!
– Вы мне предлагаете новую Антанту?
– А отчего бы и нет? Объединение наших усилий в создании новых видов вооружений. Военный союз, и взаимопомощь в наведении порядка в колониях.
– В ваших колониях, охваченых авеколистским мятежом?
– А вы уже потеряли половину Вьетнама, признав так назваемую ДРВ. Хотите, чтобы за ним и южная половина последовала, а также Лаос и Камбоджа? Да и в Африке, в вашем Конго, уже неспокойно, авеколисты добрались и туда. Или надеетесь, что в Индокитае вам дядя Сэм поможет? Как нам в Египте, черт бы его побрал! Кстати, если бы Насер, ставший их ручной макакой, в благодарность подарил бы США Суэцкий канал, вы бы так и смотрели?
– Простите, но разве Эль-Аламейн не был ответом на просьбу вашего правительства?
– Мы не заказывали атомный удар по территории нашего вассала, черт побери! Из-за этого в Лондоне слетел весь кабинет. А янки очень хорошо продемонстрировали, как они считаются со своими союзниками. Один мой друг сказал, что «быть союзником США – это все равно что плыть в лодке со слоном». На мой взгляд, верно!
– Ну, пожалуй, удайся Насеру его замысел, было бы куда страшнее. Если бы он, войдя в Каир, бросил клич «бей белых, ради Аллаха». Тогда бы началось такое – и, кстати, тут и русские и итальянцы не остались бы в стороне.
– Как бы то ни было, все обошлось. И сидит в Каире король Фарук, многие ему лета.
– А остальная часть насеровской армии – если там кому-то не понравится, как вы поступили с их командующим?
– Толпа сброда, без главарей? Не было никаких инцидентов, когда эту сволочь разоружали и сгоняли за колючку. После пригодятся пушечным мясом, порядок в Кении наводить. А вот у вас в Индокитае, я слышал, проблемы?
– Там постоянные проблемы. С тех пор, как мы из Тонкина ушли. А коммунистический мятеж, вместо того чтобы угаснуть, разгорелся с новой силой.
– Отчего вы не желаете объявить войну ДРВ?
– К сожалению, бандита Хо признал дядя Джо. Начни мы наступление на север – он также может спросить, это частная драка или допускаются все желающие. При том, что он успел накачать ханойскую армию и оружием, и советниками – сделав ее гораздо более опасным для нас противником, чем партизан в джунглях.
– А Франция не имеет сейчас ни денег, ни войск в достаточном числе. И вы еще утверждаете, что вам не нужна наша помощь?
– Ваше экономическое положение тоже не блестяще.
– Но все ж получше, чем у вас. И есть желание с вами поделиться. Конечно, в обмен на некоторые шаги с вашей стороны. Например, свобода торговли в ваших колониях – отчего это США можно, нам нет? И простите, но в том же Индокитае – отчего вы думаете, что воевать можно лишь бомбами? Дипломатия бывает еще убойнее!
– Что вы имеете в виду?
– Возмутительный случай, когда в Сайгоне коммунистические партизаны расстреляли ваших мирных граждан, включая женщин и детей! И это когда сами красные кричат на весь мир о зверствах ливийцев, приравнивая ислам к нацизму! А вы молчите – что в значительно степени принижает эффект от нашей прессы, отчего мы должны защищать ваши интересы больше вас самих? Тем более, у вас есть выжившая свидетельница. Так пусть завтра все французские газеты, ну кроме самых левых, захлебываются в ярости от коммунистического лицемерия! И очень полезным будет ваше обращение в Международный уголовный суд – с требованием найти и покарать виновных. Интересно, что тогда скажут русские, и хватит ли у них наглости и тогда требовать от нас долю в Суэцком канале?

Из аналитической записки «Индокитай». 
Пометка «лично тов. Сталину», гриф «Рассвет» 
Основные предпосылки к кардинальному изменению событий Индокитайской войны в сравнении с «миром Рассвета»:
а) Франция вышла из Второй мировой войны намного более ослабленной финансово и с большими потерями в вооруженной силе;
б) ДРВ получила помощь от СССР не с 1950-го, а с самого начала в 1945 году. Что в сочетании с п. а) дало возможность провести «нулевую стадию» организации армии в «тепличных условиях», при отсутствии (на Севере) какого-либо противодействия;
в) Советские советники использовали знания о будущих вьетнамских войнах. Что резко повысило эффективность военного механизма ДРВ, уже с начала 1946 года. И, соответственно, вызвало гораздо большие затраты на войну с французской стороны.
В итоге экономика Франции не выдержала колоссальных военных расходов (в «мире Рассвета», за период 1945–1954 гг. свыше трех триллионов двухсот семидесяти миллиардов франков, у нас эта цифра была превышена уже в 1951 году). Результатом было признание Францией ДРВ (и уход с севера Вьетнама) в 1951 году, а не в 1954-м. Что сопровождалось попыткой удержаться на юге (марионеточное правительство Бао Дая), в Лаосе (профранцузский король Сисавангу Вонг), в Камбодже (договор с королем Сиануком) – соответствует истории «МР». В этом была логика (север был наиболее «горячим» местом и источником наибольших потерь). Но если в «МР» Франция была еще достаточно сильна, чтобы предотвратить вступление Вьетнамской народной армии в Лаос в 1953 г. и даже развернуть успешное контрнаступление (однако завершившееся битвой под Дьенбьенфу), то у нас активное проникновение коммунистических партизан в Лаос (и создание там отрядов Патет Лао, при большой поддержке из Вьетнама) началось уже в 1948 году, а в 1951-м, сразу после признания ДРВ и освобождения Ханоя, пятидесятитысячный корпус ВНА перешел границу и развернул наступление на столицу Луангпхабанг. И хотя в дальнейшем участие ДРВ в гражданской войне в Лаосе (на стороне Патет Лао) было не столь масштабным, но Патет Лао начал получать в большом количестве советскую военную помощь, доставляемую через Вьетнам. В итоге в настоящий момент (на первое июля 1953 года) коммунисты контролируют почти полностью северную половину Лаоса, а также «коридор» на юг вдоль вьетнамской границы (прообраз будущей «тропы Хо Ши Мина»), с реальной перспективой к 1954 г. освободить всю территорию страны. Что делает удержание французами юга Вьетнама чрезвычайно трудным, если вообще возможным.
Камбоджа – примечательна тем, что основные события там и в нашей истории до 1951 года соответствовали «МР»: временный договор 1946 г. об автономии, формальное признание независимости 1949 г., создание Национального фронта Камбоджи (НФК) в 1951-м, где ведущую роль играли коммунисты, разгон парламента в январе 1953 г. королем Сиануком и его же «добровольное изгнание» в мае 1953 г. Но если в «МР» переговоры Сианука с французами увенчались успехом и 9 ноября 1953 г. было объявлено о прекращении деятельности французской администрации в Камбодже, то у нас, с учетом поражения на севере Вьетнама и надвигающейся катастрофы в Лаосе, французы из Камбожди не уйдут. Однако, с окончательной утратой Лаоса, войска ВНА и Патет Лао вступят и в Камбоджу, а у Франции явно не хватит сил удерживать ее и еще юг Вьетнама.
Таким образом ближайшей перспективой в нашем мире видится (не позднее конца следующего, 1954 года) полное крушение французского господства в Индокитае и образование там не одной, а трех коммунистических стран-союзников СССР (Вьетнам полностью, Лаос, Камбоджа).
Намечающиеся проблемы:
– будет необходим жесткий контроль за коммунистами Камбожди (Кхмер Иссарак), чтобы предотвратить их превращение в «красных кхмеров»;
– США имеют в Индокитае свои интересы, что послужило в «МР» причиной для свержения профранцузского правительства Бао Дая и замены его проамериканским Зьемом. Не исключено широкомасштабное вторжение в Индокитай войск США уже в 1954 году и начало Второй Вьетнамской войны, на одиннадцать лет раньше.

Лазарев Михаил Петрович.
Адмирал Победы

26 июля Фидель Кастро с отрядом штурмовал казармы Монкада. С тем же результатом – «мятеж не может кончиться удачей». Других подробностей не знаю – но вроде бы сам Фидель остался жив. Значит, в Западном полушарии история идет по прежним рельсам?
Снова снился мне мой ночной гость. Ничего не говорил, лишь ухмыльнулся и похлопал в ладоши. Сгинь, галлюцинация, плод воображения моего! Может, и впрямь врачу показаться?
Если сосчитать, что творится в мире… СССР резко взлетел, а Китай, Индия, Африка – число жертв там больше, наверное, в разы! Хотя в нашей истории там тоже воевали. Но если история имеет эластичность, то не хватает нам, для восстановления равновесия, только Третьей мировой! Однако же совесть чиста у меня и всех остальных с «Воронежа». Мы честно своему Отечеству служили, и никому другому ни в чем не клялись. Так что, галлюцинация моя, лесом иди!
Нечасто я теперь бываю в Москве. Ездить приходится на Севмаш, в Ленинград, в Горький (там на заводе «Красное Сормово» тоже делают наши заказы). Так как отвечать приходится не только за советский атомный флот (что целиком на мне), но и (долевым участием) за весь подплав, включая боевую подготовку и (в меньшей степени) за кораблестроение вообще. По политическим вопросам грузят гораздо меньше – так на то мой бывший замполит, товарищ Елезаров есть (который сейчас в очень интересной Академии преподает). И знаете, по-особому научился ценить каждый день, проведенный вместе с Анютой и детьми. Хотя жена моя несколько раз меня сопровождала – и не в качестве супруги, а выполняя приказ Пономаренко, по своей части, как на Севмаше весной. А в августе нам обещано десять дней в санатории вместе. Где? Ну конечно же снова Приозерск, куда даже электрички пока что не ходят.
И вот сидим за столом у Пономаренко – я, Анюта, Валя Кунцевич, Елезаров и Андрюша Большаков (который в наш провал сюда был кап-3, командир приданной нам группы спецназа СФ, ну а теперь подрос всего лишь до контр-адмирала, но считается в советской морской пехоте примерно как Маргелов в десантуре позднего СССР). Идет разбор полетов – одновременно и обсуждение проблемы, и извечный вопрос, «кто виноват».
– Как показало расследование, вьетнамские товарищи лишь исполняли наши рекомендации, – сказал Пономаренко, – из написанной вами методички, товарищ Большаков. Где черным по белому написано, – тут Пантейлемон Кондратьевич достал книжицу со штампом «секретно», – что акции против вражеской инфрастуктуры или гражданского населения могут быть весьма эффективны в военное время, так как дезорганизуют работу его тыла и вынуждают привлекать войска для охраны, ослабляя тем самым охрану и оборону военных объектов. Инструкция для войск спецназначения, которую использовал ЦСО для обучения вьетнамских товарищей. Теперь товарищ Сталин обеспокоен – выходит, что вы, смею надеяться не умышленно, подставили весь Советский Союз!
Чтоб пояснить – я хоть и флотский, но структуру руководящих органов контор знаю. В войну был Центральный штаб партизанского движения в Москве (и отчего-то такой же отдельно для Украины) источником директив для партизанских отрядов в немецком тылу. Сейчас же во Вьетнаме при их Главном штабе есть «партизанский» отдел, часто именуемый Штабом партизанского движения. По политической части все на людях «дядюшки Хо» (хотя и наши советники право голоса имеют). А вот тактика, техника – это в значительной степени идет через Москву! Такие скромные технические вопросы, об особенности войны в разных регионах земного шара – причем в обе стороны, и рекомендации местным товарищам с учетом советского военного и партизанского опыта, и наше знакомство с местными условиями. Первоначально это было повешено на разведотдел Генштаба, но поскольку круг задач разведкой не ограничивался, то в пятьдесят первом была создана такая контора, как Центр специальных операций, одной из функций которого была выдача местным товарищам рекомендаций, какими приемами бить проклятых колонизаторов-империалистов. И вот наш Андрей Витальевич вписал, что помнил, в ЦСО перевели на вьетнамский и спустили в Ханой. Ну а там, абсолютно никакой жалости к французским помещикам не испытывая, были рады стараться! Тем более что во Вьетнамской народной армии и партизанских отрядах не только рядовые бойцы, но и командиры часто на своей шкуре знают, что такое помещичья плеть. Тут и «классовая близость» не помогает – верно, что сам «дядя Хо» поначалу вступал во французскую компартию, вот только даже в ней в те годы были весьма распространены взгляды: «Мы против капиталистов, ну а независимый Вьетнам тут при чем?»
Ну, перебили гражданских французов. Понять могу – интересно, а как бы в Отечественную наши партизаны с гражданскими немцами поступили, да после карательной экспедиции, когда фрицы деревни со всем народом жгли? При том что во Вьетнаме карателями на французской службе были бывшие вояки ваффен СС. И в северном Вьетнаме было не раз – когда «наши» партизаны брали деревню или конвой, то не разбирались, кто из французов военный, кто штатский. Так что и раньше там французики погибали, и, наверное, женщины и дети в том числе, ведь ехали же туда служивые с семьями? Однако не было прежде – чтоб целенаправленно и в большом числе. И действительно, нехорошо получилось, на фоне того, что на Средиземке было, и в чем мы обвиняем ливийцев и англичан.
– А докажите! – говорит Валя Кунцевич. – Исламских бармалеев мы уже поймали, уличили, их хозяев за руку схватили. А что там в Сайгоне было – банда неустановленной принадлежности. Поймайте виновных, тогда поговорим. Может, вы сами, ради провокации – докажите, что не так!
– Товарищ Кунцевич, так именно этого от нас и требуют! – ответил Пономаренко. – Утверждая: «Вы идею Международного уголовного суда продвигали?» Так вот вам на практике – направить во Вьетнам комиссию МУС, с правами экстерриториальности. То есть имеющую неприкосновенность, гарантированную и французами, и СССР, и ДРВ. Которая проведет расследование на месте – не только на французской, но и на «освобожденной» территории, включая партизанские отряды. Можем, конечно, отказаться и вето наложить в ООН – но это воспринято будет не к лучшему для СССР. И что нам с этим делать?
– Виновных наказать, – буркнул Кунцевич. – Какого… свидетельницу в живых оставили? И не подумали стрелки перевести – хоть труп французского жандарма или, еще лучше, «легионера СС» на месте оставить. Эта сволочь тоже ведь не слишком любит своих французских хозяев – вполне могли втайне пограбить. Ну и конечно, из домов надо было все ценное брать, для отвода глаз. Тем более что во Вьетнаме и не наших бандитов хватает – националисты, Као Дай, Хоа Хао и совсем уж отморозки, Бин Ксуен. Примерный аналог ОУН-УПА с сильным китайско-мафиозным оттенком, особенно у последних. Грызутся и с коммунистами, и между собой, а иногда даже с французами. Вполне могли ради провокации и мирных перебить, свалив на коммунистов. Задача лишь срочно подходящую банду на месте найти и уничтожить, взяв пленных – которые покажут, что это их рук дело. И пусть кто-то опровергнет, что было не так!
– Поддерживаю, – сказал Елезаров. – Ну, приедет эта комиссия в Сайгон. И даже, допустим, встретится с нашими повстанцами. И что услышит – «не знаю, не видели». Это ведь большая разница, допрос свидетелей в кабинете у следователя, или опрос на чужой территории, когда никаких мер воздействия на собеседника у следака в принципе нет. Так и спишут все на неизвестную банду – и кстати, мне тоже идея перевести стрелки на местных нациков и криминал кажется вполне приемлемой. Только не дай бог кто-то из реальных участников того дела попадет к французам в плен. Тогда сложнее будет нам отмыться.
– Товарищи в ЦСО инструкции получат, – сказал Пономаренко. – А вы что молчите, товарищ Большаков? Ваша была идея этот пункт в инструкцию включить.
– В инструкции написано в первую очередь про инфраструктуру, – ответил Андрей Васильевич, – со смыслом, к каждому мостику, водокачке, телеграфному столбу, охрану не приставить. Не подумали, что вьетнамцы решат: построенное рушить жалко, завтра все народным будет, и нам же восстанавливать, ну а мирных французов не жаль, поскольку колонизаторы и пусть убираются ко всем чертям. А вообще это тактика для других условий, тотальной войны. Когда речь идет о самом выживании страны и нации – и для спецназа во вражеском тылу вполне приемемо вести себя как хорек в курятнике. Вьетнамская война – не Третья мировая. А инструкции товарищам ушли. Кто недосмотрел – разберемся!
– А кто мог недосмотреть? – прищурился Пономаренко. – Что вашей рукой написано, то нижестоящим товарищам не сметь обсуждать, ну кто они такие, чтобы поправлять самого Большакова? Это вы, Андрей Витальевич, должны были подумать, что годится исключительно для Третьей мировой, а что для локальных войнушек. Понимая, что для вьетнамского крестьянина, или в другой какой стране, где мы завтра будем социализм строить – война, где его деревню сожгли каратели со всеми односельчанами, жену изнасиловали целым взводом, а после зарезали, и детей закололи штыками, будет такой же тотальной, как Третья мировая. Так что пока получите дисциплинарное взыскание, при условии что немедленно примете меры, чтоб данный пункт из инструкции изъять. Хорошо еще, ума хватило католические миссии не трогать – нам проблемы с Ватиканом совершенно не нужны. Хотя и так у кого-то вопрос возникнет, в том числе и в печати – а отчего это коммунисты с христианами лучшие друзья?
– А по христианскому милосердию! – ответил Валя. – В диких странах эти миссии по совместительству еще и больницы, и школы, и дома призрения, и трогать их лишь для совсем отмороженных на голову бандитов не западло. Ну и все-таки отношения наши с католиками это ни для кого сейчас не секрет. Так что – пройдет.
– А что у нас с освещением этого инцидента в нашей и западной пропаганде, – спросил Пономаренко, – товарищ Лазарева?
– У нас только упоминание самого факта, после описания реальных зверств французских карателей, – ответила Анюта, – вкупе с рассказами о героической борьбе вьетнамского народа, в форме, вызывающей прямые ассоциации с советскими партизанами Великой Отечественной. Упоминание, что существует большое количество самостоятельных отрядов и групп, возникших стихийно, на волне возмущения против захватчиков, и пока не подчиненных Центральному штабу, и даже связи с ним не имеющих. А также что у карателей, среди которых много немецких военных преступников, по которым плачет веревка, есть банды наподобие «Бранденбурга», для наиболее грязных дел, вроде лжепартизан. И никаких прямых указаний – чтобы тот, кто себя считает думающим, сам сделал выводы. Аналогично в прессе соцлагеря, с нашей подачи. А вот с капстранами – хуже. Даже «Юманите» пишет, что «вьетнамские повстанцы перешли грань дозволенного», правда, о советской роли дипломатично молчит. А прочие газеты как с цепи сорвались – и французские материалы дословно перепечатывают в США, Англии, а также Бельгии и Португалии. Прямо обвиняя Советский Союз.
– Гады, – заметил Елезаров, – но за нас сейчас играет их же правило «не пойман – не вор». Докажите, что это были наши! Надеюсь, что эта мадам никого опознать не сможет – для нее все небелые на одно лицо. Но товарища Сулейманова, которого она видела, я бы срочно отозвал в Союз. Пусть здесь опыт передает!
– А может, эту мадаму того? – предложил Кунцевич. – Охраняют ее, надеюсь, не так, как ихнего президента?
– Смысл? – спросил Пономаренко. – Дело уже в МУС, Сулейманова отзовем – и попросим вьетнамских товарищей, чтобы и остальных, кого видела эта мадам Ферроль, убрали с оккупированной территории на север. А устранение ее сразу версию разрушит, что Анна Петровна озвучила. Что даже в самом худшем для нас случае – это сделал самостийный отряд, никак не связанный с нами. Откуда у такого отряда – длинная рука?
– Так мадам не в Париже еще, или уже? – ответил Кунцевич. – И всякое может случиться. Под грузовик попадет, или газ дома не закроет…
– Товарищ Кунцевич, вы отлично знаете, что сами туда не пойдете, – отрезал Пономаренко, – а других заставлять, под ваши гениальные планы… Считаем, что опасности для СССР эта мадам не представляет. Товарища Сталина больше волнует, как эта катавасия отразится на наших объемах помощи братскому Вьетнаму. Товарищ Лазарев, насколько наш флот может обеспечить коммуникации?
– А что тут ответить? До признания ДРВ, корейские контрабандисты на джонках туда ходили, с нашим грузом. Мы же – тем более пройдем. Проблема лишь в том, что наш пункт базирования в Гаосюне, Тайвань, что мы по договору пятидесятого года получили, не только на полноценный порт не тянет, но и работать нормально не может во вражеском окружении. И есть план, я вам записку подавал, Пантелеймон Кондратьевич, так же как и Кузнецову… Если гоминьдановцы, напав на северные области ДРВ, сами дали нам «казус белли».
– Остров Хайнань? – произнес Пономаренко. – А если США сочтут это за нарушение договора? Десант Вьетнамской народной армии – ну а перевозка, охранение, огневая поддержка? Если флот ДРВ, что военный, что транспортный – с гулькин нос. Даже Корея на море – в разы сильнее.
– Так в плане все сказано. И просчитано. Транспорты в Хайфон идут конвоем, под охраной кораблей ТОФ. И то, что второй конвой придет, когда только закончил разгружаться первый, подозрений не вызовет. А дальше – на пустые транспорта принять две дивизии, расчеты есть, на коротком плече можно по максимуму набивать, потерпят – а второй конвой и разгружать не надо, там снабжение для десанта. До высадки никто ни вмешаться не успеет, ни даже понять.
– Заманчиво, – сказал Пономаренко, – особенно с учетом политических перспектив. Скорого завершения франко-индокитайской войны с образованием не одного огрызка коммунистического Вьетнама, а всех трех социалистических стран Индокитая целиком. Вот только США это не понравится – могут и на десять лет раньше вторжение начать. План переделать, с учетом возможной их реакции – сколько времени надо на прибытие в тот район американского флота? У них на Филиппинах постоянно авианосное соединение вахту несет.
– А вот это маловероятно! Я не политик, но помню, что в нашей истории американцы вошли в Южный Вьетнам, воспользовавшись мирной передышкой после ухода французов (устроив там государственный переворот). Так же и в Лаос и в Камбоджу. А здесь намечается, что во всех трех странах Индокитая колониальные режимы рухнут с ходу, и войдут танки ВНА (наши Т-54) в Сайгон, вышвыривая оттуда французов (не американцев). После чего США придется не защищать от коммунизма своего союзника (как было у нас), а совершить неспровоцированную агрессию против трех суверенных стран (или одной Индокитайской федерации, ну это как товарищ Сталин решит подтолкнуть), где американцев уж точно не ждут! А помня, чем для США вышла Вьетнамская война в той истории, здесь выйдет еще круче! Жалко, конечно, мирных вьетнамцев (а также лаосцев и камбоджийцев), кто попадет под ковровые бомбардировки – а в этой реальности американцы и атомными бомбами швыряются с невиданной легкостью, так что и схиросимить могут Ханой или Пномпень. Вот только выиграть войну им это нисколько не поможет И в итоге, изменение баланса на мировой арене будет явно в интересах СССР!
Слышу смешок внутри, и будто хлопок в ладоши. Брысь, галлюцинация рогатая, не до тебя сейчас!

Анна Лазарева. Москва.
7 августа 1953 г.

Московский процесс завершался. Не только над теми, кто сидел на скамье подсудимых, и даже не над бандеровцами вообще. А над последними, пока еще не добитыми фашистами. Как правильно сказал товарищ Сталин – кто считает, что его нация выше всех прочих, и имеет право ради своей выгоды чужую свободу растоптать, тот фашист. А с фашистами не спорят – их уничтожают! И потому здесь осуждали украинских фашистов. Так же как в Риме – фашистов мусульманских. А очередь дойдет и до прочих – как и до пособников фашистов, кто их натравливал на СССР и страны социализма!
Двуногие твари выглядели убого. В Риме тот главарь, Идрис, все ж пытался спорить, речи произносил. Веря в свою идею, гнусную, но все же искренне верил, и своей жизни не жалел. Заслужив все же смягчение приговора – расстрелом вместо повешения. Хотя товарищи попы всерьез предлагали его, как Муссолини, по старой традиции – но тут итальянский суд постановил, что преступление не против веры. И на исполнение Идрис шел сам, и глаз попросил не завязывать – Люся рассказала, она при том присутствовала, и вчера в Москву вернулась.
– Даже жалко под конец стало. Что такой человек – и не с нами, а против нас.
Ничего, Люся, за нас тоже скоро такие появятся. Когда Пономаренко меня спросил, что я думаю о предложении Кунцевича, я ответила – так прецедент уже был. В веке девятнадцатом монахи Киево-Печерского монастыря (который богословской литературой всю Российскую империю обеспечивал, там и типография была) получили из Синода приказ сделать католическую Библию и что-то еще. Попы, естественно, возмутились, мы ж не католики, а православные – на что какая-то умная голова из Синода им ответила, мы Польшу присоединили, там католики живут, а у католиков их ксендзы. Так лучше будет, если они свою паству станут учить по нашим  книгам – ну вы поняли, святые отцы, что там надо подшлифовать чуть. Так неужели мы будем глупее царского Синода? Пономаренко усмехнулся и одобрил, Сталин не возражал, и уже троих авторитетных мусульманских попов (или как у них этот чин зовется) разыскали, из лагерей извлекли, в Москву доставили, побеседовали. Разговор вел старший майор МГБ Сидюк, с которым я еще по Киеву знакома (женщине, «сосуду греха», с ними говорить вышло бы неубедительно), но я в соседней комнате была и через зеркало все видела (особое – с другой стороны как прозрачное стекло), и слышала тоже. Двое вроде ничего, ценными кадрами показались, а третий не понравился, слишком легко со всем согласился и явно лебезил. А таким и у паствы веры не будет, и попросту ненадежны, при первом случае предадут.
– Так этого назад, что ли? – спросил Сидюк, готовясь ставить резолюцию. Сейчас подпишет – и поедет тот гражданин вместо Самарканда на стройку Полярной магистрали! Или в Уренгой, где тоже работы ведутся, готовимся газ для страны качать.
– Не надо, – проявляю я милосердие, – поскольку кадровый голод. Но отметку сделайте – заслуживает меньшего доверия. Будет у других на подхвате, такие тоже нужны.
Хотя жалости к врагу, даже побежденному, я не приемлю. А лишь соображения целесообразности. И то я искренне возмущена была, когда узнала от Пономаренко, что Куку решено сохранить жизнь, «есть мнение», хотя процесс еще не окончен. Да как же можно, Пантелеймон Кондратьевич? У него же руки по локоть в нашей крови!
– Так не светит ему ни долгая мирная жизнь, ни тем более работа историком в украинской академии! – ответил Пономаренко. – Но если он во всем покается, и признает, и призовет, как это на прочих бандеровцев подействует, деморализует их, уменьшит их сопротивление и наши потери! Ну а как станет нам не нужен, то случится с ним несчастный случай, или, что еще вернее, бандеровцы зрадныка и казнят.
Ну, если только так. Но сама прослежу, чтобы мерзавец на свете не зажился! Я ведь забыть не могу, как на «Нахимове» меня Илюшенька спросил недоуменно:
– Мама, а что этот дядя хотел со мной сделать?
– Ничего бы он с тобой не сделал, мой сыночек – а теперь и тем более никогда и ничего не совершит! Таким как он не среди нас место, а в зоопарке, среди диких зверей!
– А на вид был такой хороший, воспитанный дядя. Он притворялся хорошим?
– Конечно, притворялся. Ты ведь знаешь, что есть наша страна, Советский Союз, и другие тоже наши друзья, как ГДР или Италия, откуда тетя Лючия. Но есть и капиталисты, которые только и мечтают извести наш народ, сделать нас своими рабами. Злятся, что не выходит, и посылают таких, как этот плохой дядя, Кук. Который тебя убить хотел – просто за то, что ты наш, советский. А вырастешь, станешь как отец.
– Мама, а это правда, что они там верят, что мы все больные, оттого и коммунисты? Или что мы даже не люди, а вроде обезьян? Я слышал, как тетя Паша с тетей Дашей газету читали, «За рубежом», и очень возмущались.
Ну да – хотя этот Фаньер долго ли писать будет? Юрка клялся, что недолго ему своими ножками бегать – вот будет Божья кара, а ведь в Италии так и скажут, так решат! Это тебе за «вирус коммунизма», сволочь! Ну а что «славянская раса – это не белая раса», об этом даже в США сейчас лишь самые желтые газеты пишут – но ведь никто им не запрещает, значит, их власть тоже за? Что ж, пусть лучше наши советские люди, и мои дети тоже, относятся к миру капитала как Валька Кунцевич к янки – чем будут после их друзьями считать! Когда нас уже не будет – кому наше дело продолжать?
А Кук, подонок, оттого и не выступает (или послушно подтверждает, что велим), зная, что вышак ему не грозит. Ну, гадина, если ты думаешь, что я тебе своего сына прощу, то крупно ошибаешься! Ненавижу его, еще больше чем америкосов – про которых тоже договорено, что их живыми оставят. Зато притащили на процесс еще больше десятка других бандеровских главарей, пойманных раньше – интересно, в иной истории кто из них до перестройки дожил? Пан Кравчук, первый президент самостийной Украины, точно здесь не доживет – вон он, щенок, сопли размазывает! Хорошо хоть на его счет ни у Сталина, ни у Пономаренко не было сомнений. Виновен!
«Правозащитники», если и в этой истории такие заведутся, будут сравнивать наш процесс с тридцать седьмым годом? Так ведь на скамье подсудимых – не вымышленные, а реальные враги! Вина которых полностью доказана – да и сами они не отрицают, что убивали, пытали, насиловали, жгли, ради самостийной Украины! И что нам ваша Украина – против блага всего советского народа, да и большей части населения самой Украины! Которому ваша самостийность ну совершенно не нужна – разве в СССР живется плохо?
И мы, курсанты и курсантки Академии, играли в процессе незаметную, но важную роль. Формально главным был товарищ Руденко, а мы лишь обеспечивали своевременную подачу публике иллюстрирующего материала. А неофициально – следили за режиссурой, ради более сильного воздействия на публику. И у меня был в кармане грозный мандат с подписью «И.Ст.», так что в чрезвычайном случае даже Руденко обязан был бы прислушаться к моим словам. А будет еще фильм, в дополнение к «Обыкновенному фашизму» – про его украинскую версию, «слава героям». Героям войны с собственным народом – пусть будет проклято их имя на века!
«Ради свободы Украины. Своими руками убить отца – не благославившего на „греховное“ дело. Мать – не захотевшую забыть прежние времена. Брата – посмевшего взять оружие против. Сестру – не захотевшую порвать с русскими подругами. Жену – не надевшую украинское платье. Сына – за то, что он скажет хоть слово по-русски. Разрушить, сжечь, сломать все, что русские построили – лучше при лучине сидеть и деревянной сохой пахать, но быть свободными», – истинный манифест борцов за «ридну самостийну», который завтра напечатают газеты – пусть и наш советский народ, и весь мир увидит истинную суть и звериное нутро этих героев сала! Если хорошо увидят и надолго запомнят – значит, мы отлично выполнили свою задачу. История уже свернула с того пути на новый, перевела стрелку – может быть, здесь нас также ждут подводные камни, но этого среди них не будет.
Заседание закончилось. Пылая праведным гневом, спускаюсь в зал – ой, надо в норму себя привести, а то буду, злая, на своих бросаться! А ведь и Лючия тут, со своим Юрочкой. Но вместо них сталкиваюсь с мистером Райаном – процесс ведь открытый, тут и журналисты, и иностранцы есть. Это просто смех был, как американский представитель из их посольства пытался при встрече с пойманными соотечественниками сначала показным неверием намекнуть, что «вы не граждане США, а, наверное, Британии?» А затем так же: «Вы не находитесь на военной, и вообще на государственной службе Соединенных Штатов». И предъвил документ, оформленный по всем правилам, что мистер Добрушефф и прочие были уволены из рядов Армии США еще в прошлом году, и «наше правительство за них никак не отвечает». Ну а те, осознав, что им реально светит двадцать пять лет на наших северах, пустились во все тяжкие, полностью развязав язык и называя все новые подробности, факты, имена. Дошло до того, что посольский сказал:
– Мистер Добрушефф, я советовал бы вам быть сдержаннее. У вас ведь семья осталась в Штатах!
– Ну, вы же не посмеете тронуть детей? – был ответ. – Ну а жена – да тьфу!
Вот он, мир капитала! Где все покупается и продается – и даже супруги заключают брачный контракт, сколько и кому положено. И предают, как только считают нужным. Проследить, чтобы это в наши газеты попало!
Мистер Райан был настроен показательно миролюбиво. Хотя я при виде его снова включила «боевой режим». Если он попробует меня гипнотизировать, как Исайя Берлин когда-то… Лючия подошла, умница, мгновенно сообразила, рядом встала, ситуацию держит – если заметит, что я неадекватна, сразу вмешается. Юрка тут же, и Валю Кунцевича вижу. Так что не светит американцу ничего! И будто не знаю я, что основной задачей Райану в Москве сейчас поставили узнать хоть что-то про нашу связь с иным временем – американцы думают, что у нас есть постоянно открытая Дверь, или ключ от нее, ну и пусть!
Так как сказал мне мой Адмирал – в той истории военный паритет между СССР и США был достигнут к началу семидесятых. Ну а тут, если учесть, что мы сильнее, они слабее, да еще не уверены, что нам извне (из-за Двери) помощь не окажут? Иной совсем выходит военно-политический расклад! И более тревожный – если вспомнить, что там это стало началом не только разрядки, но и усилий ЦРУ в процессе разложения нас изнутри.
– Мои поздравления, миссис Лазарева. Ведь это вы были кукловодом всего действия? Вот только принесет ли это покой ваше стране?
– О чем вы, мистер? – спрашиваю я. – Что кто-то будет нам мстить за это? Так на мне приговор от ОУН уже был, и внес его, кстати, этот самый Василь Кук, что на скамье подсудимых. А СССР тем более переживет!
– Я тоже читаю труды вашего вождя – про теорию пассионариев. Что в любой нации есть элита, готовая драться за национальную идею, и стадо, кому нужна лишь кормушка. Украинской нации очень не повезло, что она оказалась вовлеченной в вашу орбиту – отчего украинская элита была предана своим же большинством, стадом населения: зачем сражаться и умирать, если и так живется неплохо, под рукой Москвы?
– Нет никакой «украинской» нации, – резко отвечаю я, – а лишь кучка заговорщиков, по чужому наущению стремящаяся распространить свое влияние на часть южнорусского этноса.
– А это неважно, – машет рукой Райан, – хотя даже если вы и правы, по вашей же теории новые нации, или этносы, если вам удобнее это название, возникают на основе уже существующих, вбирая какие-то группы из них. Так и украинская нация могла бы возникнуть – если бы стадо пошло за пастырями, но оно предпочло пастырей чужих. И Украину теперь не спасти – но речь не о ней. Мне очень интересно, миссис Лазарева, в какой степени вы самостоятельны относительно вашего супруга, а особенно тех, кто за ним стоит? Вот только не надо меня убеждать, что вы не знаете, после стольких лет – да вас и не было бы тут, будь вы лишь женой и домохозяйкой! Скажите, что будет, если эти , кого я имею в виду, решат, что и вы лишние в их игре, и с вашим стадом они могут управиться и сами? Будет ли тогда существовать ваша нация – или она превратится во что-то иное? Или – уже превращается? Если вы больше не чувствуете общность и родство с Европой, с самой нашей цивилизацией?
– Смешно! – отвечаю я. – Люся, ты чувствуешь родство и общность со своим мужем? Я не читаю фантастику, мистер, мне довольно реальной жизни, которая опережает любые мечтания.
– Потому что вы знаете  будущее? – спрашивает Райан. – Ну тогда учтите, или передайте этим  мои слова. Соединенные Штаты – это не тот игрок, которого можно безнаказанно загонять в угол! А именно так мы воспринимаем нежелание названной мной стороны идти с нами на контакт. Как подтверждение факта, что нас уже списали. Что для нас категорически неприемлемо. Отчего вы смеетесь?
– Да я представила, мистер, как ваш президент обращается к американскому народу. Отечество в опасности, русские изобрели машину времени и завтра всех нас завоюют. Думаю, что после его увезут из Белого дома в желтый.
– Сейчас не четырнадцатый год. И войны не начинаются с мобилизаций миллионных армий. Достаточно приказа, подписанного президентом, командиру бомбардировочного командования. Кого-то собьют, но кто-то и долетит до Москвы, Ленинграда, Киева. Как вам такая перспектива?
– Это будет конец для США, – отвечаю я. – Уж поверьте, нам найдется, чем ответить. Наш разговор в сорок пятом, в Союзе писателей – что-то из того было фантастикой, а что-то нет! И есть еще то, о чем не было написано.
– Эбола оказалась правдой, – сказал Райан. – Одна из наших экспедиций в бассейне Конго погибла почти вся. Сейчас вирус изучают в правительственных лабораториях. Интересно, у этих действительно в ходу столь варварское оружие? Что бы вы сказали, примени мы что-то подобное, хоть для усмирения авеколистского мятежа?
– Сказали бы, что вы идиоты, играющие со спичками в керосиновой лавке. – отвечаю я. – Интересно, чем думал у вас тот, кто приказал применить атомную бомбу против каких-то бандитов? Неужели вы не понимаете, что это говорит не о силе Америки, а совсем наоборот? И с чего вы взяли, что вас загоняют в угол – разве мы, или кто-то из наших друзей, угрожали существованию вашей страны?
– А вы бы сели играть с тем, кто, весьма вероятно, знает, какие карты выйдут следующим ходом? – серьезно спросил Райан и вдруг улыбнулся показной голливудской улыбкой: – У меня и Соединенных Штатов нет никаких претензий к вам и вашему мужу. Однако мое правительство всерьез обеспокоено возникшей напряженностью между нашими странами. И считает, что доля ответственности за это лежит не только на нас и вас, но и на известной вам третьей стороне. Так же как вы верите в неизбежность победы коммунизма как наиболее совершенного учения, мы убеждены, что свобода предпринимательства и частной собственности – это естественное свойство человеческой природы. США не намерены навязывать свою систему силой оружия, но будем защишать ее, если нас к тому принудят. И потому опасаемся провокаций от тех, кому в нашем конфликте нечего терять. Мы благодарны вам за предупреждение об опасности тотальной атомной войны для всего живого на планете – но тогда неизбежно возникает вопрос, насколько можно доверять тем, кто определил это опытным путем, уже разрушив свой мир. За неимением информации, что произошло там, мы не можем спорить и доказывать чью-то правоту – более того, мы искренне готовы помочь пострадавшим и откликнуться на призыв о помощи, если таковой последует. Мы помним и ценим нашу совместную победу в войне против нацизма и готовы решать возникающие проблемы со всеми участвующими сторонами – но категорически возражаем, когда нас пытаются обвинять в еще не совершенных преступлениях и превращают этот мир в поле мести (может, даже и справедливой) за случившееся где-то бесконечно далеко. Кстати, можете передать всем заинтересованным сторонам, что любые «куницыны», решившие утолить свою жажду мщения за наш счет, при поимке будут считаться военными преступниками, без всякого снисхождения, откуда бы ни пришли. Пока же мы крайне обеспокоены, что ваше правительство монополизирует канал связи – потому что не верим в добрые намерения тех, судя по их поступкам, которые нам известны. Мы готовы к честному разговору, встретиться и обсудить наши общие проблемы по существу – но для этого надо, чтобы за стол сели не только мы и вы, но и те, о ком я говорю. Иначе же, простите, ситуация выглядит так, будто вы не видите смысла даже разговаривать с нами, поскольку для себя вы нас уже списали. Что вызывает у нас большую тревогу – из-за которой у отдельных наших ответственных лиц и впредь, возможно, будут возникать планы, подобные черноморской акции. Хотя могу предположить, что жизни вашего мужа ничего бы не грозило – зачем убивать уникальный источник информации? Если вы упорно не желаете идти нам навстречу?
Ах так? Ну что ж – попробую, как меня учили в Академии, сказать многое, и в то же время ничего по сути!
– Скажите, если бы не средневековая Англия короля Артура, а ваша страна сейчас оказались в ситуации, описанной Марком Твеном, как поступили бы вы? И второй вопрос – если бы к вам обратился не какой-то проходимец из Коннектикута, и даже не просто соотечественники, а ваши потомки, вы бы не отнеслись к ним с полнейшим доверием?
И не дав ему ответить, еще добавляю, выделив слово:
– Особенно если прямые  потомки, в буквальном смысле. Вы бы поверили собственному правнуку?
Кажется, мистер не знает, что ответить? Но надо завершать – мне ж еще перед Пономаренко отчитываться, а может даже, перед самим Вождем!
– С нашей  же стороны, мистер Райан, можете передать своему президенту. Никто не собирается завоевывать вашу страну или силой принуждать вас ввести у себя коммунизм. Но если вы на нас нападете – ответ будет страшным. Я не уверена, что после эта планета не станет безжизненным шаром, или даже не распадется на астероиды, как когда-то Фаэтон, между Марсом и Юпитером. Но одно я знаю точно – вашей  победы не будет. Или победим мы, ценой потери девяти десятых населения и огромных разрушений, или никто. Но и нам не нужна такая победа. Простите, мистер, я и так сказала вам больше, чем следовало бы.
И, не давая ему опомниться, оборачиваюсь, желая уйти. Напоследок бросаю, чтоб еще больше ему мозг загрузить:
– И осторожнее с Эболой – если вы нашли действительно ее. Не дай бог кому-то у вас придет в голову пойти по стопам японца Исии. Одно дело, деревни в джунглях, которые вымирают прежде, чем зараза распространится дальше. И совсем другое – сколько-то населенная местность, где процесс пойдет как степной пожар! Вы средневековую чуму забыли, когда в Европе мерло до половины населения? Или после собираетесь атомными бомбами территорию дезинфецировать? Поскольку эффективной вакцины нет даже у нас!
Знаю, что реальная Эбола не столь опасна. Так в Африке (и в тех же местах) и другие болезни есть – помню, Слава Князев что-то про «марбургский вирус» рассказывал? Одному богу известно, на что там американцы наткнулись – и кстати, не было у меня информации про их экспедицию в те края, конечно, мы, «инквизиция», от загранразведки полный объем информации не получаем, но вполне возможно, что мое сообщение первым будет? И не завидую я тем, кому придется это расследовать на месте, лезть в джунгли, где не крокодилы-бегемоты и дикие повстанцы, а смертельный вирус, который вдохнешь, и мучительная смерть. Или это уже мой страх – никогда еще не касалась медицины.

Сержант Эндрю Баррет, морская пехота США.
Бассейн реки Конго

Что мы тут забыли – а черт его знает! Официально – «изучаем санитарно-эпидемиологическую обстановку», слова-то какие – но так главный умник сказал, а я у палатки стоял и слышал. Попросту – смотрим, есть тут какие-то туземные болезни или нет, а то слышал от деда, полвека назад на Кубе от лихорадки больше парней померло, чем от испанских пуль. Так здесь вроде бельгийская территория по эту сторону большой реки, и французская, по ту – ну так и Испания тогда тоже была не каким-нибудь Занзибаром? Тем более, я опять же услышать успел, тут всякие ценные руды есть – а значит, и американские жизненные интересы. Зачем бельгийцам такое богатство, а вдруг у них его завтра отнимет кто-нибудь нехороший? Впрочем, не мое это дело, срок контракта идет, денежки капают, и войны нет (авеколисты не в счет), что еще солдату надо?
Отчего не в счет? Я в Корпус в сорок седьмом пришел, а Боб Конли успел повоевать на Окинаве – да еще получить там Серебряную Звезду и Пурпурное Сердце, за лично убитых япошек. Он рассказывал, те макаки были, но все фанатики, упрямые и не трусы – и драться очень даже умели. Ну а авеколисты просто животные, дикари – верят, что достаточно дуло винтовки куда-то туда направить, спуск нажать, и колдовство белых само цель найдет. И хватает их лишь из леса вот так пальнуть, и деру – не вояки, а дерьмо, против таких образцовых солдат, как мы, морская пехота Соединенных Штатов! Хотя Боб, он парень крутой, но на голову больной – рассказывал, как на Окинаве у лично убитых им япошек уши отрезал и на веревочку, себе на шею. И я этому верю, так как видел, что здесь в Конго он так же делал с авеколистами.
Главный наш был из Медицинского корпуса Армии США, с майорскими погонами. В подчинении у него еще трое эскулапов-штафирок. Еще мистер Уокер из «службы взаимодействия с населением» – разведка, к гадалке не ходи. Была наша команда не единственной – точно знаю еще про две, с которыми нам на главной базе случилось пересечься, а сколько всего, то лишь большим чинам известно. Но на базе мы бывали меньше времени, чем в разъездах. Дороги тут такие, что машины не всегда проедут (особенно в сезон дождей), по реке еще можно проплыть – а дальше пешком, в самую глушь, в деревни, где никакой цивилизации (в лице белого чиновника, полицейского, да хоть миссионера, нет и не было никогда). Но мы не во всякую деревню ходили, а лишь в те, где была куча больных, их-то наши умники и осматривали.
Как узнавали, что там болезнь? А это я без понятия. У мистера Уокера с местной властью завязано было, наверное ему докладывали. Ну и возле нас черномазые местные крутились, кого-то мы даже нанимали, в переводчики и проводники. А сами местные узнавали, наверное, на своих там-тамах, это барабаны такие, сигналы отстукивали. Стук этот слышен за десять миль точно. И наверное, там свой код есть, как в морзянке.
На местных глядя, я удивляюсь не тому, что они болели, а тому, что там здоровые были! Гигиена – да они не знают, что это такое! «Вода, при одном виде которой у белого человека будет дизентерия» – я думал, это писака преувеличил. Пока не увидел – посреди деревни лужа, от которой воняет, как от год не чищенного сортира, и жидкость в которой по виду не отличается от этого самого – и ниггеры это пьют! И едят всякую гадость – сам видел, как они разделывали дохлых мартышек. А может, они и каннибалы, только это скрывают?
И в тот раз думали – все как обычно, съездим, посмотрим на больных ниггеров, и назад. И умники тоже не тревожились совсем. Сказали нам только, что отправляемся в деревню почти у самой границы Конго, которую, возможно, захватила шайка авеколистов, пришедших со стороны английских колоний, и придется малость пострелять – ну, так и такое не раз уже бывало, что нам эти недоумки… Полпути на катере по реке, дальше через лес пехом, как во времена Ливингстона (лейтенант рассказывал, так первого белого звали, кто в этих местах побывал сто лет назад). Вдруг смотрю, насторожились что-то проводники наши и переводчики (мы из местных, конечно, нашли таких, чтобы дорогу указывать могли и говорить и на местных языках, и на английском), прислушиваются – а откуда-то спереди вроде звук барабанов, там-тамов этих негритянских доносится – и чую, очень им не нравится он. Потом с умниками о чем-то переговорили – те, наоборот, оживились, велели вперед идти, кажется, пообещали проводникам чего-то еще больше, чем обычно платят. Идем дальше.
Вдруг смотрим – что за дело! Идет по тропе навстречу ниггер с винтовкой, не прячется – и вдруг остановился и хочет в нас стрелять! Боб его тут же и снял, одной очередью из «гаранда». Проводники подошли, глянули и сказали, что это не местный, а точно авеколист с восточной стороны границы – не знаю, как они это определили, для меня все ниггеры на одно лицо, но они как-то друг друга отличают. Но странный это авеколист был – чтоб в одиночку и на отряд белых, а не шайкой из кустов выстрелить и бежать! А Боб над этим не задумывался, ухо ему отрезал и себе на шею повесил, к остальным. Тогда на это внимания никто не обратил – к его выходкам все привыкли. Труп в сторону от тропы сбросили, чтобы не мешал, а умникам (они позади шли) сказали только, что авеколиста пристрелили, а что он странно себя вел – упоминать не стали. Эх, если бы те тогда еще что-то заподозрили…
В деревню мы входили как в захваченную врагом, ожидая сопротивления. Но нет – не знаю, кто там авеколист был, кто местный, всем, кажется, уже плевать было, все кричат по-своему что-то – проводники объяснили, что спасти их просят. Вот тут-то и сообразили, что дело серьезное. В деревне куча дохлых ниггеров и еще больше больных, а все остальные перепуганы до смерти – на этот раз точно не на желтую лихорадку наткнулись!
Умники засуетились, защитные костюмы с масками с перчатками надели. Как положено во время работы – ну вы представляете, как было бы ходить в этом постоянно, во влажной африканской жаре? Начали всех осматривать и анализы брать: и живых смотрели, и трупы. Местным объясняли, что врачи и приехали их лечить – даже уколы делали. Не знаю, настоящие или для вида только (антибиотиков у нас с собой был запас, но разве на целую деревню хватит!). Ну да этим ниггерам – главное, чтобы шприцем уколоть, для них это волшебство, которое само по себе помогать должно!
Мы в сторонке держались – мало ли что там за зараза, вдруг чума или черная оспа? Оно хоть и вылечат, а заразиться не охота. Всего день мы в той деревне пробыли и переночевали (не в хижинах, мы не рехнулись еще, а свои палатки разбив), а наутро обратно, медики свои пробы в термосы упаковали, мы тоже рады были поскорее убраться – так что домой. Ели и пили только свое, никаких угощений от местных! Все равно не помогло.
Сначала Бобу плохо стало – медики посмотрели – высокая температура, озноб – выругались, говорят, у больных в той деревне так же начиналось! Спрашивают, с кем в деревне контактировал?! Да какие контакты – близко ни к кому не подходили! Тут кто-то и припомнил отрезанное ухо того странного ниггера…
Умники взбесились просто – такими словами ругались, какие у морпехов не всегда услышишь! Орут: ясно же, что тот гад больной уже был, вот и пер не разбирая! А эта сволочная… лабола, что ли, они ее назвали – есть подозрение, что она заражает от одного попадания капельки крови на кожу, особенно если царапины есть! Тут мы, признаться, здорово перепугались – чего-чего, а царапин-то после похода по джунглям у всех навалом. А когда проводники пропали – никто и не понял! Сволочные ниггеры… однако первыми сообразили, что надо спасать свои задницы…
Боб вскоре слег, идти не мог уже – мы носилки соорудили, не бросать же? Медики тем, кто его нес, маски и перчатки раздали, наказав общаться как можно меньше. Антибиотики ему тоже кололи – не помогло. Еще через пару дней у Боба живот болеть страшно стал, понос и рвота пошли – все с кровью. Еще через день – язвы на теле и во рту, в носу – кровь прямо из них сочилась, ужас… И у других тут первые симптомы (все те же, высокая температура, озноб) появляться начали. У двоих из тех, кто его на носилках несли, еще у одного (после вспомнили, он с дороги труп авеколиста откидывал) и, представьте себе, у главного умника! Я тогда еще, прости Боже, позлорадствовал – вот, хоть и спец, а не уберегся! Завел нас в эту чумную деревню – ну так сам теперь и мучайся тоже! Ни перчатки, ни маски – не помогли. Хрен ее знает, как эта дрянь передавалась, через кожу, или просто дыханием, как грипп?
Неделя прошла с тех пор, как проклятому ниггеру Боб ушли отрезал – а у нас уже восемь больных! Нет, семь – Боб скончался в судорогах в тот самый день, как обнаружили седьмого… Его закопали по-быстрому у дороги – сил не было еще и труп с собой нести. Лейтенант хотел даже умников заставить тащить носилки, но тут Уокер с ним в крик, что под военный суд пойдете, ну мы и опомнились, жить, конечно, всем хочется – но уж точно после, не в военной тюрьме! Пришли, однако, к компромиссу – своего главмедика его же подчиненные и несут. На счастье, как раз попалась нам туземная деревня – там мы семерых своих и оставили, кто уже идти не мог, в том числе и главного медика экспедиции – думаю, он не жилец точно был уже… Хотели туземцев нанять, чтобы несли – а те ни за что, хоть их стреляй! Тогда мы ихнего старосту поймали и сказали – чтоб за нашими парнями ухаживать, иначе вернемся, и вас тут всех сожжем. И пошли дальше, хотя у многих из нас тоже уже температура поднялась – первый признак, за это время мы все их наизусть выучили. А вслед нам слышался стук негритянских там-тамов – эта деревня уже предупреждала всех в окрестностях, что идет зачумленный отряд. Наверное, поэтому нам на пути больше никто не встретился, и даже бандиты бежали прочь от этой тропы. Но река была уже близко – и мы дошли, из двенадцати человек, вышедших из последней деревни, до берега добрались восемь, все больные. Еще четверых оставили по дороге – не было сил нести. Но на реке нас ждал катер, как было условлено, и еще через сутки мы были на базе. Где нас поместили в карантин, заодно с теми, кто нас привез – правда, никто из них не заразились, повезло.
А из нас восьмерых – вскоре умерло пятеро, Уокер среди них. Я, лейтенант и один из медиков – кажется, идем на поправку: прошло уже две недели со времени самых острых приступов, и больше они не повторяются, наоборот, становится лучше. Зато заразились двое из врачей базы, старавшихся нам помочь, бедняги… После этого меры предосторожности были усилены. И нам троим придется еще долго просидеть в карантине, пока точно не станет ясно, что мы более не заразны.
Да, еще одно: за время выздоровления у меня выпала половина волос! Но лучше уж совсем облысеть, чем сдохнуть в джунглях, как Боб… Как закончится мой контракт, то я больше никогда не вернусь в проклятую Африку – пусть любопытные умники нанимают других дураков, если им надо!

Вместо эпилога
Святослав Князев,
бывший врач подводной лодки «Воронеж»

Аркадий Стругацкий, оказывается, вполне наш человек! Брата его, Бориса, я лишь однажды видел, когда он в Москву приезжал. А я в Ленинград не выберусь – своих дел хватает. С «Воронежа» я официально в сорок восьмом ушел, окончательно перейдя в штат к Зенгенидзе (медико-биологическая лаборатория, хозяйство Курчатова, оно же в разговоре «Второй Арсенал»). Даже в пятидесятом, когда наша лодка, под командой уже Золотарева, ходила фашисто-норвегов топить, я на берегу оставался. В январе пятьдесят второго перевели меня в Москву. Тогда же и писателем я сделался, когда вышла книжка «На борту К-25». И вполне официально в Союз писателей вступил – тогда же со Стругацким познакомился.
Отчего я? Так идея была от Лазаревой и Политуправления ВМФ, что надо пропагандировать среди молодежи морскую службу, а потому рассказать о славном боевом пути самого результативного корабля советского флота надо обязательно. Но Адмирал наш от этой чести и известности решительно отказался, Сирый занят был плотно, у Елизарова что-то не сложилось, остальные также прохладно отнеслись – вот так и вышло, что я оказался с наибольшим желанием и возможностью. Хотя участие приняли и другие – и штурман наш, Сан Саныч, кто тоже сейчас в Москве служит, и Буров, торпедист, и даже наши ухорезы из спецуры – несли если не заметки, то квалифицированные советы. Так и вышла книга, народу понравилось, вроде даже экранизовать хотят! Понятно, что иные моменты там совсем не так подали, как в реальности было.
Ну а со Стругацким сошлись – что оба мы фантастику любим. При том что Аркадий пока в нашу Тайну не посвящен. И не писатель еще – ничего пока не публиковал, хотя что-то у него «в стол» было уже написано. Как и у меня – вот грешен, в прошлой жизни, бесконечно далекой, был я завсеглядаем «Самиздата» Мошкова, и даже наглости набрался там свою страницу завести и что-то вписать! Однако же наглость во мне уживалась с скромностью, ну куда с признанными мастерами тягаться? И только после членства в Союзе писателей, знакомства с Аркадием, а также после того, как Лючия Смоленцева в прошлом году в кино снялась, с самим Жераром Филипом (еще не кинозвездой, а военнопленным), у Эльдара Рязанова (первый его фильм!), я подумал, а отчего нет?
Повесть или киносценарий? Так это лично моя манера – пытаюсь картину зрительно представить, о чем пишу, так и изобразить. И перо Аркаши Стругацкого в помощь. Юрка Смоленцев, узнав, слушал, тоже иногда советы давал. От него Лючия подключилась, в редкие свободные часы, она ведь теперь «академик» – но нужна была ее помощь, ведь как женские персонажи изображать, у них ведь психология другая, не пройдет «представить, как бы я на том месте»? Ну и Анна Лазарева тоже узнала, внимательно прочла и вынесла вердикт:
– Очень даже неплохо. Тут не только на книгу – и на фильм подойдет!
– Да вы что, Анна Петровна! Жанр ведь ну совершенно неизвестный – не только фантастика, но и кто и когда в этом СССР про путешествия во времени писал? А у нас вышло что-то по мотивам «Похищения чародея» Кира Булычева, «Трудно быть богом» (о том, понятно, Аркадий не знает) и еще чего-то, что я слышал или читал! И как это советский читатель воспримет?
– Нормально примет. С позиций исторического материализма. И сценарий готовьте – будем снимать. А то Люся сказала, там роль прямо для нее есть!
Так что в свободное время – сидим, творим! Оттого и в «южный круиз» я не поехал – а еще оттого, что Надя моя четыре месяца как родила, сынишка, Ваней назвали, ну куда нам с ребенком ехать? И события всякие шли на юге – а у нас уже написано все, чуть лишь подшлифовать. Анна обещала посодействовать – но сейчас ей не до того, судила бандеровскую сволочь, чтоб не только самостийной хохляндии, но и самой идеи ее в этом мире не было, на века, чтоб люди, услышав, плевались или насмехались. Как в этом Киеве после кириченковского мятежа выражение «майдан незалежности» стало обозначать заведомо глупое, проигрышное дело.